Стулик

Парисов Роман

– У меня все – модели. Все модели – бляди, – парировала Света, прижавшись ко мне.

– Я тут Фису недавно видел, – заметил Санёк без задней мысли. – Что-то располнела.

При слове «Фиса» Света вспыхнула. (Это хорошо.)

Я ненавязчиво руковожу светской беседой, где мы с ней – центр. (Это приятно.) Диллон по привычке обшаривает девичьи изгибы дурашливым взглядом. Володя просит ещё сахару. Санёк рассказывает про свой ремонт.

«А в жизни и не скажешь, что стриптизёры», – угадываю я Светины мысли.

– И давно вы дружите? – спрашивает меня Санёк в туалете.

– Месяца полтора. Why?..

– Да нет, симпатичная девчонка, молодец. Но с

Фисой вы как бы это… лучше смотрелись. А здесь… ну, не пазл.

– Не что-о?

– Не пазл. Ну что, не знаешь? – когда крутишь головоломку там или кубик Рубика – и одна грань с другой совпадает… Ты ведь понимаешь, что это ненадолго?

– Да мы, собственно… радуемся вот жизни, с вашего позволения, пока вместе.

– Ей… сколько? Пятнадцать?.. Я тебя умоляю. Ну не может ничего серьёзного быть в этом возрасте, не нагулялась ещё.

…да знаю я. Почему ж тогда нехорошо, похолодело в животе и земля уходит? Не говорить же ему про всякие там расписки !!

Так-так, Андрей уже записывает на её телефоне свой мобильный – якобы для меня. Звони, кивает неопределённо, а сам ей подмигивает.

– Ромик, поехали домой, – шепчет она мне на ухо. – Ты знаешь, я бы здесь ни с кем. Ну, может, – только если б не было тебя, слышишь?! – вот с Сашей, он самый приятный, неогромный, спокойный такой… И на барашка похож.

…всё у нас хорошо. Она такая, как всегда. Она откровенна. Она старается быть верной. Она со мной – до сих пор, сейчас – на максимуме себя. Она не прыгнет выше. Пока. Всё у нас хорошо…

16

В четверг приключился пассаж. Ритуал созвона перед сном и пожелания спокойной ночи – который часто превращался в милую болтовню на пару часов (так то от чувства же, не от безделья!) – был варварским образом нарушен. Снедаем нетерпением скорей уже услышать её не по мобильному, а по нормальному, спокойному телефону, я торопился домой, и вот всего-то в пол-одиннадцатого мама Анна, как ни в чём не бывало, сообщает мне, что наша красавица уже… спит! – Да как же, мама Анна… она в жизни не заснёт, если меня не услышит! – Ну, Роман… знаете, как бывает… раз – и отрубилась. – Так будите быстрее! – А… бесполезно. Не проснётся она, Роман. Её и утром-то будишь, как говорится…

Что-то не так… – отсекли мне разом какой-то орган, и без него, как говорится, никак не зажить дальше. Но мобильный-то, с которым она спит в обнимку! Бесконечно безнадёжные гудки… Неведомой изменой отзываются они в наступившей пустоте.

Ночью я ворочаюсь. Думаю. Вот влезло подозрение и ноет, ноет, не отпускает. Ну, это ладно. Ну, гуляет где-то без меня. Я же пойму. (Скорее всего.) Но зачем врать?..

Чувство такое, будто всё же что-то у нас с ней останавливается, но пока не потеряло инерцию. Внешне – реплики, интонации – те же, вроде всё то же самое шутливое кривляние… А что за ним? – её маленькое, незрелое, подпорченное нутро, вылезающее постоянно?! Хорошо. Я приемлю всё, что связано с ней, как есть, как данную свыше сущность. Я её такую принимаю – но – озарённой наступившей вроде как любовью… Да полно, обо мне ли эта вроде как любовь? В меня ли она влюбилась – или в некий образ, который сама же себе и нарисовала?.. И как могут слова её и обещания, и взгляды снизу вверх служить залогом серьёзности?!! (Я наивный и доверчивый. Я глупый.)

– А ты не просто глупый. Ты ещё и педофил. Заарканил несмышлёныша – и знай облизываешь себе, и ещё о любви с ним толкуешь…

Нет, я всё-таки уснул. (Я – выше.)

И наутро даже не стал трезвонить в девять. Но вот одиннадцать, а Света ещё «в душе»! Развитое шпионское чутьё однозначно шепнуло,

что я пал жертвой грандиозного покрывательства. (И поделиться этим с мамой Анной сложновато.) Лишь в двенадцать сонный Светин голос окончательно убедил меня в наличии заговора и свёл настроение на ноль.

Ну всё, девочка, тебе я больше не звоню, сказал я себе, больше старался ни о чём не думать и колоссальным волевым решением заставил приунывший интеллект углубиться в рабочую рутину.

…почувствовав тут же, как я… зависим от этой изменчивой, неглубокой негодницы! Мои всегдашние нехитрые действия меркли, лишались смысла, рассыпались в руках, как только я – в который уже раз за день! – возвращался к мыслям о том, что же действительно происходит между нами, и накручивал себя, и накручивал. Да, её всегдашние звоночки сильно отвлекали меня от какой-никакой работы, но создавали тот совершенно необходимый мне ажурный фон постоянного присутствия её на гребне жизни. На этом фоне я парил, я мог с энтузиазмом, довольно, в общем, поверхностно – но блестяще делать что угодно, пребывая в эйфории нужности себя. Ведь что же получается, господа психотерапевты?.. Ведь что могут давать бесконечно-беспечные перезвоны не по теме в рабочее время? Эмоциональную взвинченность, раздвоенность, повышение давления?.. Но парадоксальным образом они толкали меня – радостного, возбуждённого – взбивать эту пену кипучей деятельности, вживаясь в образ Фигаро. («Никакого парадокса, – скажет нам дядя Фрейд, дежурно блестя пенсне. – Всё дело в том, молодой человек, что подсознательно вы связываете успех в работе с обеспечением того наслаждения, которое даёт вам эта молодая особа».)

Звонок (наконец-то)!

– Ромочка, я на Маяковской! У меня были съёмки. Я намалёвана, как б…, меня все достали… Ты не в центре? Ты подъедешь ко мне?..

Ф-фух. Вот как у нас всё просто. (Что-то тяжёлое с плеч свалилось.) Здесь вся она – и непосредственная, и ограниченная… Очарователен, конечно, спонтанный порыв… (Ведь знает же, что у меня работа! И что в этот час решительно нечего мне делать в центре!)

– Ну… я почему-то подумала. Ой, юноша, я не знакомлюсь! Что, девушка так накрашена… вызывающе – значит, можно подойти?…. У-у-у-у! Ромик, я же говорю – до-ста-ли!! Что, неужели не хочется посмотреть на меня?!

Так, всё к чёрту, к чёрту всё! Через сорок минут буду.

– Ура-а! А я зайду пока куда-нибудь выпить кофе, чтоб не пялились.

Действительно – есть с чего падать. То есть никакой это не Светик – это гладко высветленная люминесцентными тонами фарфоровая кукла Барби, да ещё со стоящей во все стороны причёской! Ну лет 25 девушке. Нет, вовсе не за счёт подводки жирной – её и нет почти. И не в тенях дело – в чём?! Другое, тонкое, всезнающее лицо, в такое и не влюбился бы я никогда, томно кривлялось, знакомо похохатывая над моей реакцией.

(И откуда там стилисты – в пресной бюргерской «Бурде»?)

Сидим, лопочем что-то, пьём кофе с чиз-кейком, курим третью сигаретку. (О, возбуждённость! О, новый имидж, возбуждающий женские струнки!) Во мне, однако, тикает уже другой отсчёт… Почему смотрю с печалью на тебя я, Светик? И тоскою щемят сердце твои новые эфиры? И томлюсь уже я той невыразимой и мучительной, той летучей прелестью бытия?! (Я, наверно, болен.)

Но Светик, мой несказанный Светик – и с головою Аэлиты всё равно меня понимает, кивает мне активно. Неодолимо встаёт потребность почувствовать момент метаморфозы. Мне надо, очень надо тебя такой хоть как-то удержать, фиксировать момент неуловимой смазанности линий, дающий эту безжалостную, навязчивую, недетскую – неестественную красоту!.. Фотоаппарат, мой вечный спутник, всегда в багажнике, а Светик – героиня! – так вот с ходу, запросто соглашается ещё на одну съёмку.