Струны пространства
Шрифт:
На плите в сковородке оставалась жареная картошка. Я неспешно поел, поставил чайник, и, открыв окно, закурил. Спокойно попив кофе, я принял ванну и пошел в комнату. В квартире стояла тишина, точно я находился в ней один. Давно у меня не было такого умиротворенного вечера. Очевидно, что мне лучше без Марины.
«Но как теперь «без»?» – я поднял ее пособие с пола. Не думаю, что Марину оно интересовало. Я уверен, что это часть спектакля: «я хорошая, ты плохой».
Я забрался под одеяло, и Марина тотчас сделала движение навстречу мне, но я не нашел в себе отклика. Я не отождествлял ее больше с желанной женщиной. Марина могла теперь жить со мной до конца дней, быть покладистой женой, хорошей
Долго я не мог заснуть, думая то о фотографе, то о Маринином ребенке, который решил за меня мое будущее. Почему-то я подсознательно не мог назвать его своим, и даже не понимал, кто виноват: я или Марина.
Я мучительно и болезненно для себя представлял на его месте такого же мальчишку, как мой Данька, чтобы уже сейчас начать любить и ждать его появления. Но у меня ничего не выходило.
Марина похрапывала на другом краю дивана.
Все лето я работал на железнодорожном вокзале. Как я не хотел вычеркнуть свое хулиганское прошлое в новом городе из своей памяти – ничего не получилось. Выгружать вагоны, хоть и не почетная работа, но крайне труднодоступная и востребованная среди таких, как я. На вокзале дежурила своя блатота, которая распределяла составы и забирала часть денег. Прошло три недели, прежде чем я занял прежнюю, привычную мне, позицию. С небольшой разницей: я не отбирал денег и честно работал, хотя мог бы этого не делать, присоединившись к «блатному косяку». Но я не стал слишком близко вливаться в данное общество. То, что я хотел, я получил: фронт самых выгодных работ в любом количестве. И денег с меня никто не требовал.
Я видел несправедливость, царящую здесь, но не встревал. Мне решительно было наплевать и на тех, у кого отбирали деньги; на тех, кто отбирал; на тех, кому не доставались вагоны. Я не собирался из-за кого-то нарываться на поножовщину или быть под прицелом у дежурившей милиции. К слову говоря, она тоже имела свою долю. Ее отстегивал «блатняк» за негласное разрешение властвовать на этой территории. Поэтому нередко драки за ее передел заканчивались смертью, которая банально трактовалась: «заснул пьяный на путях», «перепрыгивал через ограждения и упал под поезд» и прочее.
Ночевал я или здесь же под навесом, на деревянных ящиках, или в зале ожидания.
Мыться ходил в городскую баню. От тяжелой работы поначалу болело все тело. Но вскоре я заметил, что болит преимущественно от неправильного подъема тяжестей, от того, что неравномерно нагружаются группы мышц, и от неправильного чередования работы и отдыха. Я стал заниматься. В свободное время я бегал вдоль реки и заглядывал на спортивные школьные площадки, продолжая изобретать для себя упражнения. Самой лучшей была площадка около спортивной школы легкой атлетики, но, к сожалению, школа располагалась далеко, под охраной высокого забора и сторожа. Я посещал ее глубокой ночью и не чаще раза в неделю. Но там были нормальные спортивные снаряды, а не только всевозможные перекладины. К концу лета до меня дошло, что я не догадался плавать в реке. Это было серьезное упущение. Заплывы в прохладной августовской воде дарили бодрость и отдых всем мышцам, а также крепкий и восстанавливающий сон. Такой, что за час я мог выспаться как за все четыре. Разминка в перерывах между мешками, тюками и ящиками повышала мою производительность и снимала напряжение. Я вычислил, что она прибавила мне полтора раза от того, что могли за день сделать самые крепкие парни. А уставал я меньше.
Осенью дали общежитие
Я застелил узкую койку, расставил бабушкины книги на полку над кроватью. На письменный стол поставил новенькую настольную лампу, которую купил сразу по заселению.
Первый раз за три с половиной месяца я лег на кровать и с непривычки долго не мог уснуть, пока, измучившись, не скатился с подушкой на пол.
– Пияники! – прыгал Данька, когда я вошел в комнату.
– Это не сейчас, – протягивая ему один, сказал я и достал вазочку со шкафа. Высыпал пакет в нее и поставил на стол. – Буду заниматься, а ты будешь их грызть, когда захочется. Это только для занятий.
Данька кивнул, уплетая угощение. Доев, вытер рот ладошкой и ее же тщательно облизал. Посмотрел с вожделением на вазочку, но больше не взял.
– Шумели? – кивнул я на дверь.
Данька торопливо закивал.
– Кичали и стучали.
– Ты не боялся? – спросил я так, чтобы стало ясно, что пьяные люди за стеной – сущий пустяк для пятилетнего малыша, который шесть часов просидел у облупившегося подоконника на жестком стуле в ожидании меня.
– Не-ее, – выпятил он нижнюю губу. – И не думал. Я занят очень был.
– Чем? – переодевая штаны, засмеялся я.
– Листочки считал! – Данька подбежал с листком бумаги ко мне. Неровные ряды палочек украшали полстраницы. – В каждой палочке пинадцать листочков желтых упало. А касные с куста я не считал, потому что ветей мешал.
– Ты какое дерево обсчитывал? – я сел на бабушкину кровать, которая теперь стала Данькиной.
– Беезу, – ответил Данька и подошел ко мне.
Взглянул мне в глаза, и обхватил меня за шею руками изо всех сил. Так и стоял. Я гладил его по спине, чувствуя весь его вечный страх перед родителями, томительные часы ожидания, невыносимое одиночество в четырех стенах и безмолвное гигантское терпение к не очень счастливой жизни. Мне надо было обратить все в шутку, растормошить Даньку, пощекотать, засмеяться – все, что угодно, лишь бы стряхнуть с него запредельные и для взрослого эмоции. Так я обычно делал, и Данька легко переключался, или делал вид, что переключается. Но сейчас я не смог произнести ни звука, не смог сделать ни движения. Я сам был в Данькином состоянии, и нам обоим нужно было немного времени, чтобы привести души в порядок. В мужской порядок строгой дисциплины и контроля над чувствами, которые могут выжечь все до тла. Лица Даньки я не видел, но знал, что он часто-часто моргает. Слез у него не было ни разу с тех пор, как он гордо поднялся с колен, перехватывая пальчиками ножку железной бабушкиной кровати.
Я гладил и гладил его по спине, смотря в окно. Накрапывал небольшой дождь, заставляя раздеваться березу дальше, а маленький Данька давно уже стал мне примером исключительной мужественности.
– Погулять нам не удастся сегодня, – справившись с собой, я отстранил его от себя. Подтянул ему колготки. – Но я и не планировал. Мне надо позаниматься, и мне нужна твоя помощь.
Данька с готовностью метнулся за стулом, который все еще стоял у подоконника. Потащил его к столу.
– Чай принесу, – поднялся я.
В углу на кухне сидел за столом отец с опущенной головой над тарелкой, в которой лежали соленые огурцы. Когда я вошел и поставил чайник, отец приподнял голову и метнул на меня мутный взгляд. Мне кажется, он совсем не понял, кто вошел на кухню, и что вообще кто-то появился рядом. Поэтому я спокойно стал рыться по ящикам в поисках съестного. В холодильнике к моему величайшему удивлению я обнаружил две бутылки молока и сетку яиц, в шкафчике перловую и гречневую крупу, бутыль с растительным маслом, в хлебнице – два батона белого хлеба.
Конец ознакомительного фрагмента.