Струны пространства

Алгебра Слова

Эмиль

Дом, где жил сумасшедший фотограф, находился на окраине города. Старик занимал половину первого этажа двухэтажного каменного дома с очень маленькими окошками. Отдельный вход к старику располагался за углом дома. Странная конструкция: с фасада обычный дом с подъездом и несколькими квартирами внутри, а с другой стороны – вход в квартиру старика.

Во дворе располагались еще четыре-пять подобных двухэтажных домиков после- или дореволюционного вида. Сам двор был обнесен высоким забором, а вход – в большие деревянные зеленые ворота. В них, наверное, когда-то заезжали лошади с повозками. Детские качели

на веревке, собственно, деревяшка на двух канатах, привязанных к отросшей толстой ветке дерева. Полуразрушенные фундаменты бывших флигельков внутри двора. Будто оторванное от города место. В нем было незримое очарование, но уж очень все было убого. Первые этажи словно уходили в землю год за годом. Крохотные окошки были очень близко к земле. На улицу города выходили два дома, между которыми и располагались эти ворота. Ныряешь – а там еще дома и заросший двор. Двери подъездов открыты, где-то бегают дети, висит белье на веревках. Неопределенная смесь из города и деревни в остановившемся времени лет сто назад. Я и не знал, что у нас в городе есть такие места. Чем-то оно мне понравилось.

Квартира старика, а точнее, много комнат походили на мастерскую. В одной висели на стенах и стояли на полу работы. Это были и картины маслом, и углем, и здоровенные фотографические холсты. Как это все правильно называется, я не знаю, и художественной ценности я не признал ни в чем, что увидел. Но меня привели в восторг и жесткий кожаный диван с круглыми валиками по бокам, и низкая абажурная люстра над круглым столом, и некрашеные скрипучие полы с узкими половицами, и облезлые двери.

Эмиль, наоборот, что-то смыслил в искусстве, поэтому с интересом разглядывал работы, а я, как завороженный бродил по этому пространству. В другой комнате стоял топчан, застеленный пледом, который был связан вручную, как вязались половики. Узкие полоски на нем были всевозможных цветов: красные, черные, синие, желтые, коричневые. Рядом стояла открытая с двух сторон этажерка, выполнявшая роль ширмы. На ней где в ряд стояли книги, где были навалены журналы и газеты. Стояли кисти, маленькие коробки, баночки с растворителями, тюбики с красками. И тоже свисала с потолка лампа с абажуром. Пара комнат была закрыта. Следующая комната была большой, но я не нашел, где зажечь свет. В темноте только заметил стоящие мольберты с холстами на них.

Я точно попал в другое время, или, вернее, это прошлое состарилось в настоящем. Состарились стулья с обитыми спинками, какие я видел только на картинках, состарились столы, и удивительно жесткие кожаные кресла. Будто все ссохлось, половицы норовили провалиться под ногами, оставшаяся кое-то неопределенного цвета краска на стенах и дверях шла морщинами трещин, и твердые ошметки отслаивались и загибались по краям, точно сгоревшая на солнце кожа. Я провел пальцем по стене, под ним посыпалась старая побелка.

Я вернулся в комнату с круглым столом. Сел на диван и закурил. Пока Эмиль разговаривал со стариком, я никаких признаков сумасшествия у фотографа не заметил.

«Что-то Эмиль говорил о призраках, – вспомнил я, и мне стало весьма любопытно. В квартире царила такая атмосфера, что становились неудивительными любые паранормальные явления.

Я закрыл глаза и прижал к ним ладони: приглушенный голос старика, мягкий шум шагов Эмиля, тягучий скрип половиц под ногами, стрекот кузнечиков с улицы и что-то еще. Акустика была необычной в просторном коридоре и полупустых помещениях. Но не только это. Казалось, я почувствовал дыхание дома. Как живого. Не слышал, но чувствовал.

– Никита! – окликнул

меня Эмиль. – Ты чего?

– Ничего, – отнял я руки от лица и открыл глаза. – А что?

Эмиль покачал головой.

Старик вошел с аппаратом:

– Думаю, этот вам подойдет.

– Что за модель? – поинтересовался я.

– Ты будто в них разбираешься, – осек меня старик. – Говорю, хороший, значит хороший. Иди, покажу, как настраивать, если собьется. Фотопленку дам черно-белую. Фотографическая широта здесь на уровне. Вам достаточно. Отпечатывать где будете? Бумагу дать?

– Мы для хранения, – ответил Эмиль. – Нам печать в крайнем случае может потребоваться.

– А-а-а, – протянул старик. – Добро. Принесете, я сам отпечатаю, когда захотите. Принесу пленку.

– Эмиль, – зашептал я. – Ты что-то о призраках говорил.

– Не я. Так говорят, что старик схимичил такую пленку, что, фотографируя пространство, там можно поймать умершие души.

– Давай спросим?

– Слушай, мы пришли за фотоаппаратом. Он нам в полцены отдает. Еще и пленку бесплатно. Сделали дело и пошли отсюда. Вдруг старика обидим.

– А это он рисует? – кивнул я на картины.

– Да.

– Почему тогда его называют фотографом, а не художником?

– Отстань ты, – глянул на меня Эмиль. – Что за вопросы?

Старик проводил нас до входной двери, которая была распахнута. Над ней висел фонарь. Такой же старый, как и дом. Лампочка выступала из-под колоколообразного металлического корпуса с широкими полями.

В нос ударил густой и насыщенный ночной воздух. А впереди – мгла: двор не освещался.

– Темень-то, – проворчал старик. – До ворот провожу вас.

– А можно сфотографировать призрак? – не выдержал я.

– Ты снимай, что тебе положено, – старик потянул за кольцо, и ворота с мягким скрипом разошлись, шурша нижним ребром по траве. – И не лезь, куда дороги нет тебе больше.

Мы с Эмилем переглянулись.

– Идите, – попрощался старик.

– Я понял, почему он фотограф, а не художник, – сказал я по дороге домой. – Фотография отображает то, что есть на самом деле, а на картине изображается воля художника. Фотограф – это настоящее, а художник – это прошлое.

– Почему прошлое? – безучастно спросил Эмиль, поглощенный своими мыслями о предстоящем новом проекте.

– Художник пишет исходя из собственного воображения. А оно базируется исключительно на нематериальном накопленном багаже прошлого, взятого из подсознания. И любые мечты, как любое будущее, это всего лишь ростки корней прошлого.

– Я не понимаю связи со стариком.

– Я тоже.

– А что ты тогда распинаешься?

– Сам не знаю, – ответил я. – Настроение такое.

Я замолчал на пару кварталов, а потом продолжил:

– Фотография – это, знаешь, что? – поскольку Эмиль мог беседовать только на темы электрического тока или близкие к ним, то ответа я и не ждал. – Это искусство манипулировать светом. А что в нашем понимании олицетворение света? Добро, любовь. Следовательно, наше настоящее будет настоящим, если есть источник любви.

– Ты заткнешься, с любовью спрашиваю? – доброжелательно поинтересовался Эмиль.

– Да, – подумав, ответил я. – Я, в принципе, все сказал.

Когда я вернулся от фотографа, Марина с недовольным выражением лица взглянула на меня, оторвавшись от книги. Она листала пособие для будущей матери. Не дождавшись извинений с моей стороны, Марина демонстративно погасила свет и легла спать. Меня это отнюдь не расстроило. Ужин в одиночестве мне представлялся более увлекательным занятием.