Стриптиз
Шрифт:
Молчу. Во рту скопилось много слюны, а сглотнуть не могу. Шею и гортань сдавливает. Пальцы его в таком захвате, что кожу жгут, она плавиться начинает.
— Блядь, — ругается. Легкие горят, сердце работает навылет. Последние удары разрывают грудную клетку. — Говори ты уже!
— Пусти. Мне больно, — шепчу. Из глаз капают слезы. Они нисколько не прозрачные. Полны черной ненависти, вязкой обиды и непроходимой горечи.
Ольшанский резко отпускает руку и отходит на безопасное расстояние. Трет запястье. Но ни
Касаюсь шеи. Жесткий хват ощущаю до сих пор. Неужели он может причинить мне боль? Не душевную, а физическую. Настоящую, не фантомную. Ведь в его власти по щелчку пальцев превратить меня в пудру. Раскрошить и стереть.
Я, как ненормальная, полностью лишенная разума, хочу подойти к нему и прижаться. Веду себя и чувствую как настоящая покорная дура.
Потому что не виновата. Его злость и злоба не имеют под собой почвы.
— Ты сделал мне сейчас больно, Олег. — Всхлипываю. Давление его пальцев еще ощутимое. Долго не забуду.
Медленными шагами он приближается ко мне. Тело напряжено, мое тоже. Разряды летают как ракеты. И все попадают в меня, отбить не могу. Касаются, взрываются и ранят. Кровь сочится из этих ран и льется наружу осушая.
— У Аленки такие же глаза, как и у меня, она так похожа на Аринку. Не внешне, нет. По поведению, по характеру — вылитый я в детстве по рассказам матери. Да и по срокам ведь может совпадать… — сдается понемногу.
Он прикрывает глаза и головой пару раз бьется о стену.
— Она не твоя дочь, Олег.
Ольшанский стреляет в меня острым взглядом, разрезая душу. Его же просто мучается в агонии. Языки пламени вижу в отражении глаз. Ему больно. Черт, ему невыносимы мои слова, его воспоминания. Он сам становится синоним своей неугасающей ни на секунду боли и отчаяния.
— А если я сделаю генетический тест?
— Хоть десять, — горько усмехаюсь. Не верит мне.
Олег стоит близко. В носу привычно щекочет терпкий запах его кожи. Пальцами массирую кожу шеи, растираю ее. Она неприятно ноет после его захвата. Кошусь на него, в его ореховые глаза так боюсь увидеть какое-то презрение и брезгливость.
А вижу сожаление. Тонкое, почти прозрачное.
— Пиздец, — гладит ровно той же рукой и пальцами, которой и сжимал хрупкую шею. — У меня такая злость и гнев внутри бушевали. Я даже не видел перед собой ничего, Нинелька, — ласково меня зовет и распутывает узлы между нами.
— Я знаю. У тебя глаза даже черными стали. Пугали. — Сознаюсь. Истерика приближается. Теперь я осознаю, насколько сильно я испугалась.
— Блядь. Блядь. Блядь, — ругается под нос себе. Шепчет. Грубые слова звучат мелодией, потому она вдруг становится нежной.
Целует шею, те места, где подушечки его пальцев смыкались в кольцо. Губы горячие. Они быстро-быстро касаются кожи, царапают своей спешностью.
— Никогда
Я застряла где-то между обидой и желанием целовать его также, чтобы чувствовать вкус его кожи. Хочу. Сомнения терзают, даже робкие движения боюсь сделать.
— Никогда. Никогда. Мудак я, да? — ухмыляется грустно.
Целует уголки губ, скулы, слегка прикусывает их, будто пытается надкусить. А я улыбаюсь. Нельзя не улыбаться. Это какая-то невозможная тонкость, граничащая с опасной остротой.
— Олег, — шепчу, — ты правда почти ничего не помнишь?
Я так хочу услышать, что нет, все прекрасно помнит: наши вечера, ночи. Как целовались долго — учил ведь всему — как грубо трахались, а потом зализывали друг друга. Плавали в нашем потоке из запретов, теплоты и чувственности.
— Запах твой помню..
Втягивает его у бьющейся жилки и оставляет влажный поцелуй. Взлетаю от этого касания, ноги отрываются от пола. Не удержать.
— Глаза твои помню голубые, светлые, с хитринкой…
Снова поцелуй. Олег опускается к ключице и проводит языком вдоль косточки. Черт, язык горячий и ошпаривает тонкую кожу. Руками сжимает грудь ощутимо. Приподнимает низ футболки и оголяет ее. Я без лифчика, он мне не нужен. Ругается снова грубо. А я расплываюсь в улыбке. Ведь всегда заводили его грязные словечки.
— Губы блядские помню, — коротко мажет по ним и облизывает свои. Я повторяю. — На хера накачала? — грубит еще. Прикусываю нижнюю губу. Провоцирую. И Олег знает об этом.
— Захотелось.
— Знаешь, что я представлял, когда посмотрел на них в первый день в клубе? — шепчет на ухо. Дрожу. В животе давно разгорается пламя, а в низу ощущаю влагу. Хочу его пальцы там.
— Что? — ведусь.
— Как встаешь на колени, берешь в рот и отсасываешь, — теку от этой пошлости. В соседней комнате спит дочь, а я хочу сделать то, о чем сейчас сказал Ольшанский. И ведь только с ним я такая. Словно своим голосом замки взламывает. Грубо и яростно. Как он умеет.
Набрасывается на мои губы остервенело. Вторгается в рот без спроса, стоило мне немного его приоткрыть. Знакомый и привычный вкус на языке. Я помнила его и никогда не забывала. Он — моя точка, мой оргазм.
??????????????????????????Господи, я слышу свой приглушенный стон. Делаю это глухо и в рот Олега. Добивает меня, посасывая и лаская мой язык. Сознание переносится на пять лет назад. В носу тот же запах той квартиры, пальцы нащупывают его разгоряченную кожу. Сжимаю ее, царапаю. Только бы не прекращал.
— Нинель, — тяжело отстраняется. Отдирает меня от себя. И заглядывает в глаза. Все мутно, зрение нечеткое. — Расскажи мне.
Мотаю головой из стороны в сторону. Не хочу. В эти воспоминания не хочу окунаться. Они как гниль. А я падаль. Ворочаемся в одной каше, жрем друг друга.