Стриптиз
Шрифт:
Легкий укус в шею. Прокалывает возбуждением.
А потом влажный поцелуй. Запускает какую-то программу в теле. Оно перестает мне подчиняться. Уже нет прохладного ветра, а есть палящее солнце и обжигающий ветер. Душит счастьем и томлением.
Аленка потом повела Олега смотреть весь корабль. Я только следовала за ними и старалась вслушиваться в разговоры. Шептались ведь и часто косились в мою сторону.
После корабля Ольшанский повел нас в ресторан. Там был детский уголок и детское меню. Еще шумно и людно. Но Аленке
Уходить ей не хотелось, а мне заканчивать этот день.
Мы мало разговаривали, больше касались друг друга и смотрели. Я подходила к нему близко-близко и делала такой глубокий вдох, что перед глазами летали белые мушки.
Ольшанский часто брал в плен прядь моих волос. Подносил к носу и также вдыхал. Его мушек я не видела, но знаю, что их видел Олег.
Взгляды ласкали, иногда целовали и заводили. Но ни разу не перешли черту.
— Нинель, — мы стоим напротив подъезда и чего-то ждем.
Аленка уснула некстати. Вечером теперь долго не уснет.
— Когда Аленке в сад? — спрашивает. Тон похолодел на несколько градусов. Я это уже подмечаю.
— Через несколько дней. Врач выписал справку, но попросил некоторое время еще побыть дома, — ухмыляюсь. Замечательно я выполняю рекомендации врача.
— Значит, твой “больничный” заканчивается…
Фраза повисла в воздухе. Его стало меньше, словно кто-то выкачивает, заполняя пространство вакуумом.
Замолкаем одновременно. Мне хочется, чтобы он продолжил, Олег, очевидно, ищет нужные слова. Между нами натянута серебряная тетива.
— И ты выйдешь в клуб? — голос отражается и эхом звучит в моей голове.
Я не хочу. Правда. Меня останавливает не только перспектива снова голой ходить и предлагать приват, терпеть чьи-то пальцы на своем теле, проглатывать сальные взгляды и молиться, чтобы я не подавилась ими. Или не отравилась. Но и Олег.
— Какой ответ ты хочешь услышать?
Ольшанский бьет по рулю. Зубы сцепил крепко, на скулах ходят желваки. Взгляд его почернел и вот-вот будет метать опасные молнии. И пахнет также сейчас. Запах сырой земли такой живой, что я чувствую ее на языке. А еще там соленый привкус злости.
— Может быть, честный?
Нервы натягиваются на металлический шарик. И холод от металла перебирается от ног до самой макушки.
Молчу. Если говорить честно, то меня тошнит сама мысль о возвращении.
— Нинель, у тебя есть время подумать, что тебе делать дальше, но, — замолкает и всматривается в меня. Взгляд горячий, а ореховые глаза стали лавой. Она льется на меня и запечатлевает мой образ огненными штрихами, — если ты выйдешь в клуб, будешь раздеваться и, блядь, приват какому-то лоху танцевать, — переводит жесткое дыхание, — придушу. Ясно?
— Да ты абьюзер, Ольшанский.
— Есть немного, — выдыхает. Только лава еще не угасла. Льется на меня, льется вязкими
— Необласканный… абьюзер.
— Обласкаешь? — хитро улыбается.
Колени свожу вместе. Один его вопрос, взгляд, а у меня объемное возбуждение закручивается. Олег все видит, тянется ко мне. В носу щекочет терпкость. И я расслабляюсь.
— Мам?
Аленка прерывает.
Пугаюсь. Платье неловко расправляю.
Грудь только колышется, будто получила желанную дозу кислорода.
— Я провожу.
— Поднимешься?
Говорим одновременно.
А потом так же одновременно улыбаемся.
Глава 41
Мы поднимаемся на этаж молча. Наконец-то первой иду я. Олег взял за руку Аленку, и они чуть отстали. Дочка еще сонная, озирается по сторонам.
— Почему не захотели поехали на лифте? — слышу голос Олега.
— Мы как-то застряли с Аленкой. Свет горел, но было некомфортно. Я знала, что кабина лифта зависла, и ты на высоте несколько метров. Жутко. Аленка испугалась. С тех пор мы поднимаемся по лестнице.
Я привыкла. Даже дыхание не сбивается.
— А я на 25 этаже живу. Без лифта никак, — тихо произносит, но так, чтобы я прекрасно слышала.
— Это такой приглашение, Ольшанский?
С каждой проведенной минутой вместе я смелею. Чтобы провоцировать, не нужно надевать парик и принимать алкоголь. Но я словно маленький ребенок прощупывает границы: что можно, а что нельзя.
Слышу, как он улыбается. Да, я это слышала. Странно звучит, понимаю.
— Ну, если вы не собираетесь тащить меня до двадцать пятого этажа по лестнице. Не справлюсь, Нинель, — громче зовет.
Я открываю дверь, и мы заходим в коридор. Днем успела разобрать бардак в квартире. Как чувствовала, что внезапно его приглашу. Пока не знаю, зачем я это сделала. Просто повелась на то, что не хотела его отпускать. Хоть так, но я продлю наш вечер.
Ольшанский точно освоился. Помогает снять туфельки с Аленки, ведет ее в ванную руки мыть. Я же только слежу за всем.
— Может, чаю?
Предлагаю. И жду его ответа. И чтобы в глаза мне посмотрел. Интересно, там уже остыла лава? Мне все еще жарко от нее, а ладошки помнят, как обжигалась кожа при соприкосновении.
— А кофе есть?
Ореховые глаза полны тепла. Лучи закатного солнца разливают его. Тоже греют, тоже приятно.
Мое бедное сердце эти лучи впитывает, и ритм становится неровным. Скачет то резко вверх, то замедляется.
— Есть. Сейчас сварю, — последний взгляд на него, который ловит хитрую улыбку, и удаляюсь на кухню. Нужно привести ритм сердца в норму. Так и разболеться оно может. Раненное ведь.
Волнения почти нет. Остался только тонкий осадок, который можно сдуть.
Движения все слаженные, уверенные.