Стражница
Шрифт:
— Никто не должен так много работать, как ты.
Она вымучено улыбнулась.
— У меня есть красивая дочь и ресторан, который приносит радость многим людям. Тяжёлая работа кажется мне очень маленькой ценой за всё это.
Виновато и пристыженно, я потянула за болтающуюся на пуловере нитку. У меня было такое ощущение будто мой вопрос приуменьшил то, за что она в течение всех этих лет трудилась не покладая рук.
— Я только имею ввиду, что ты тоже заслужила быть счастливой.
Она отвернулась, налила ещё больше чистящего средства в безупречную раковину
— Я довольна. А когда твой отец вернётся домой, я буду счастлива.
— Ты от сколького отказалась.
— Иногда просто так получается, — сказала она через плечо. — Иногда нужно сделать выбор, либо следовать за мечтами, либо поддержать человека, которого любишь, потому что без него мечты становятся пеплом. Люди, которых любишь, важнее любых идеалов. Всегда.
Я фыркнула.
— Если бы это было правдой, то отец сидел бы сейчас здесь, а не в тюрьме.
— О Мо. Правда всегда сложнее, чем хотелось бы.
— Я иду наверх. Домашняя работа.
Я подняла сумку, чтобы подчеркнуть свои слова.
Моя мама сглотнула, как будто в горле застрял ком, от которого никак не избавиться.
— Я поднимусь сейчас наверх, чтобы попрощаться.
Моя комната была безупречно чистой. Мама уже убралась здесь и без сомнения, всё обыскала, ища что-нибудь, что могло бы объяснить моё поведение в последнее время. Но единственные предметы, которые я взяла с собой от Дуг, это странные сваренные друг с другом кольца, символ заключённого между нами союза.
Я бросила папки Дженни на кровать, прислонилась к комоду и уставилась на обе стопки бумаги.
Может быть это ошибка.
Передняя дверь хлопнула. Через окно я увидела, как моя мать с термосом и прикрытой фольгой тарелкой направилась к грузовику Колина. Наверное, решила дать ему ещё пару указаний в последнюю минуту, прежде чем уедет, как будто он был моей няней. В этом не было ничего удивительного, потому что глубоко в сердце она считала меня ещё ребёнком.
Колин, в попытке защитить, сознательно оставлял меня в темноте, но в темноте таятся ужасные вещи. Я не собиралась оставаться там дольше. Я залезла на кровать и взяла его папку.
Первые несколько страниц были копии рукописных докладов социальной службы Денвера, описывающие посещение семьи Доннелли-Гаскилл одиннадцать лет назад. Слова выделялись на страницах как кровоподтёки.
Несколько сломанных костей, многочисленные порезы, ожоги от сигарет.
Возраст, одиннадцать, восемь и шесть лет.
Мать отказывается подавать жалобу.
Девочки шесть, игровое поведению можно связать с неоднократным сексуальным насилием.
Рекомендую лишить права опеки.
Я прижала кулак ко рту. Теперь у меня было объяснение для шрамов на спине Колина — самое жестокое, что можно себе представить. Мои глаза наполнились слезами, и я горевала об этих детях, когда пролистывала другие страницы. Не было никаких последующих записей, никакого официального отчёта. Ничего, что показало бы, что дети — Колин и его брат с сестрой — были спасены.
Следующая пара страниц оказалась выпиской из реестра
Я перевернула страницу. Отчёт санитара скорой помощи. Из квартиры в Денвере пришёл экстренный вызов, там прозвучали выстрелы. Мужчину и женщину нашли мёртвыми на месте происшествия. Восьмилетний мальчик умер по дороге в больницу. Шестилетняя девочка получила массивные травмы головы и была без сознания. И ещё мальчик, одиннадцать, был в состояние шока, его сильно избили, но предполагалось, что он выживет.
Мне стало плохо, я свернулась в калачик и попыталась подавить тошноту. Образ одиннадцатилетнего мальчика, одного в скорой помощи, просто не хотел отступать. И Билли сказал мне об этом. Кошмар наяву. Билли сказал правду, а я не поверила, потому что думала, что ничего не может быть настолько ужасным, как смерть Верити.
Как глупо думать, что у меня была монополия на горе.
Когда я переворачивала страницу, мои пальцы так сильно дрожали, что бумага порвалась. Я отчаянно старалась не читать список травм, которые получили Колин и его брат с сестрой, но в этом не было смысла.
Они в любом случае ещё очень, очень долго будут стоять у меня перед глазами.
Газетная заметка — короткая, всего несколько предложений, спрятанная на странице двенадцать, о взломе, в котором мать и её сын были избиты до смерти. Выжившие мальчик и девочка, которых передали на попечение дальним родственникам. Никакого упоминания отчима или ещё кого-то, кто присутствовал на месте преступления.
Я прижалась спиной к стене, пытаясь связать информацию, которая находилась передо мной. Отчим Колина истязал всю семью. Я помнила сеть из шрамов на спине Колина и у меня сжался желудок, когда перед глазами появился Раймонд Гаскилл, огромный неотёсанный громила, каким он показался мне на фотографии под арестом и каким маленьким был одиннадцатилетний мальчик. Каким невероятно, ужасно неумолимым он казался шестилетней девочке?
Почему Колина и других детей не передали в приёмную семью? Почему Гаскилл не сел в тюрьму? Записи социального работника были составлены несколькими днями раньше, чем отчёт санитара.
Либо детей не забрали вовсе, либо их отослали снова назад, а Раймонд Гаскилл продолжил там, где остановился. Когда он это сделал, что-то сломалось, и Колин был единственным, кто остался.
Что-то не сходилось. У меня было такое чувство, будто передо мной разложены все части пазла, но я не могу правильно повернуть их и вставить на место. Дженни хотела, чтобы я увидела всю картину целиком, но у меня всё расплывалось перед глазами. Ни газета, ни полиция вообще не упоминала о Раймонде. Возможно ли, чтобы отчёт санитара был неверным? Может он ещё жив?