Страйгер
Шрифт:
– Куда это ты собрался?
– вкрадчиво поинтересовался Решетник.
Андрей чуть попытался приподнять голову и уткнулся носом в ботинок. Лакированный, тупорылый, очень дорогой ботинок, во всём своем блеске.
– Э-эй! Вы это что!..
– раздался где-то наверху встревоженный возглас Толяна.
Но Толяна прервали. Короткой автоматной очередью в воздух. И злобным криком одного из охранников:
– Лежать, щенок! Руки за голову!
Визг девиц, испуганных стрельбой, тоже прозвучал, но никого не заинтересовал.
– Ты паренек,
– Ага, полежи. Не вставай пока. А то ведь мы и заставить можем полежать. Как твоего дружка. Не хочешь так? Вот и давай, лежи себе. Вот и умница!
Ботинки вернулись в исходное положение.
– Ну, а ты, дружок, чего такой гордый? Очень хочешь, чтоб мы тебя тут пристрелили? Вместе с гордостью твоей?
Андрей попробовал шевельнуться - не получилось. На него навалились еще сильнее.
– А-а, жить-то хочется!
– удовлетворенно констатировал Решетник.
Тут и наступил апогей безрассудства (то есть - глупости). Тут и захлестнул Андрея приступ неконтролируемой ярости. Ударил в голову, затуманил мозги бессмысленной пеленой, заставил Андрея биться, под тяжестью охранников, кричать...
Что кричать? Андрей даже с некоторым удивлением услышал свой полупридушенный, истерический крик:
– Стреляй, скотина, гад, сволочь!.. Стреляй!..
– ну и так далее. Хлестко и оскорбительно. Специально для нежных ушей олигарха, давно успевших привыкнуть исключительно к лести и преклонению.
Когда же Андрей закончил свои героические выкрики, наступила тишина. Даже птички в листве вдруг примолкли от его безрассудства.
– Стрелять?
– задумчиво промолвил Решетник.
Хмыкнул. Потом хохотнул негромко:
– Слышь, Никитка? Он нахамил мне, а теперь дешево отделаться хочет! Как думаешь, а, Никитка - можем мы его пристрелить, оставив хамство его без последствий?
– Не надо его стрелять!
– взвыл испуганно Толян где-то совсем рядом - и тоже внизу. Так же как Андрей - с ковра, на который, правда, улегся сам, почти по своей воле.
– Не надо! Он нечаянно! Он не будет больше! Простите его!
– Правда, не будет?
– озабоченно переспросил Решетник.
– Слышь, парень? Говорят, ты больше не будешь. Говорят, ты паинькой станешь, и мы тебя не пристрелим.
Андрей молчал. Потому что бесстрашие кончилось - он четко увидел последствия своих действий. Очень четко - вплоть до отдаленной перспективы в виде могильного холмика. Но с окончанием бесстрашия пришло очень много мыслей. Они толпились в голове, визжали, требовали от Андрея немедленного исправления ситуации: каких-то извинений, просьб о прощении, покаянных оправданий, мольбы... А это тоже было неправильно. Андрей знал наверняка: если проявить слабость, то станет еще хуже. Как только покажешь себя подстилкой - об тебя сразу вытрут ноги. А потом будет еще хреновее.
Хреновее чего? Смерти?
–
Да, смерти. Андрей знал это твердо. Потому что со смертью кончится все: и страдание, и страх, и унижение. "Мертвые сраму не имуть!" - выплыла откуда-то каменная, просто-таки гранитная цитата, которую невозможно было ни обойти, ни объехать, ни переломить никакими доводами. А вот если остаться живым, то после самоунижения можно получить все - и страдание, и страх, и продолжение унижения. Всё. По полной программе. Андрея не обманывала ласковость голоса Решетника. Стоит начать просить прощения, как его, бессильного Андрея, в порошок разотрут, издеваясь. И все равно, скорее всего, потом пристрелят.
Даже сейчас, много времени спустя, Андрей, обдумывая случившееся, по-прежнему был уверен, что извиняться было нельзя: назад дороги уже не было. Он правильно сделал, что промолчал.
Решетник легонько ткнул его ботинком в лоб. Пожаловался с недоумением:
– Молчит... Как партизан. А ну-ка, Никитка, напомни ему, что с партизанами-то было!
– Есть, напомнить!
– с готовностью откликнулся тот, кого звали Никиткой.
И, для начала, заломил Андрею правую руку.
Это было больно. Даже очень.
– Ну как? Почувствовал себя партизаном? Настоящим партизаном?
– заботливо поинтересовался Решетник.
– Не почувствовал? Никитка, не филонь! Что-то ты миндальничаешь с ним!
Боль усилилась. Андрей сжал зубы, ощущая, как через них, независимо от его воли, рвется страдальческий стон. Еще секунда этой боли, и стон бы вырвался наружу, на радость Решетнику.
Но этой секунды не хватило. Боль вдруг прекратилась.
Андрей удивился, и только потом осознал, что перед прекращением боли прозвучал отчетливый хруст.
"Он мне руку сломал!" - дошло до Андрея.
И так ему вдруг стало обидно! И одновременно - всё равно. Совсем всё равно. Ведь то тело, которое он берег, тренировал, за которым ухаживал, - оно теперь было безнадежно испорчено. Перелом может быть когда-то и заживет, но рука красивой, как прежде, уже не станет.
Слово "красивая" применительно к его руке напомнило ему одну девушку... Странную девушку. Магнолию. Являвшуюся на его зов совсем недавно. Это она наивно говорила о различных его частях тела - "красивые". Теперь уж не скажет.
А над Андреем разворачивалась дискуссия. Творческая.
Никитка, демонстрируя безжизненно повисшую правую руку Андрея, говорил, что ее давить бесполезно. И предлагал давить теперь левую руку. Охранник, прижимавший к ковру левую руку, сомневался что такого молчуна возьмешь, выламыванием еще одной руки. И предлагал сломать так же и ногу. Хоть какую - хоть правую, хоть левую.
Порядок навел хозяин.
– Ломай сначала руку, а там посмотрим, - распорядился он.
Андрей почувствовал, движение - заламывая руку, охранник почти перекатил его на бок - перед глазами мелькнула зелень деревьев, туша вертолета, ярко-красная рубашка Толяна.