Страшный дар
Шрифт:
Пришлось наспех протереться губкой, балансируя в фарфоровом тазике, расписанном голландскими пейзажами, но таком тесном и неудобном. Плеснув воды в лицо, Агнесс вздрогнула. В памяти всплыли события этой ночи – склизкие когти обхватили ее за лодыжку и тянут в воду, от внезапного холода замирает сердце, как она бьется и мечется, как вокруг вскипает тьма, затекая ей в рот и уши, вытесняя из нее все слова и молитвы, все, кроме желания жить. А потом ничего. А потом прикосновение чего-то скользкого и бесконечно мягкого – волосы Ронана скользят по ее щеке, его губы высасывают из нее тьму.
Вычесав из волос засохший ил, Агнесс наспех стянула их в пучок и с тяжелым сердцем выдвинула ящик платяного шкафа. Она собиралась совершить преступление. Не настолько тяжкое, как, например, ношение бриллиантов до обеда, но тоже весьма серьезное – надеть воскресное платье в будний день. Что поделать, если другого нет? Слишком уж близко она познакомилась вчера с дядюшкой, и любые вещи, связанные с ним хотя бы опосредованно, заставляли ее вспыхивать от стыда. Как разозлился бы мистер Линден, узнав, что они с Ронаном обнаружили в его спальне. Наверное, так почувствовал бы себя поэт-лауреат, если бы кто-то отыскал его детские вирши, где он рифмовал «овечки» и «свечки». Мистер Линден – лицо духовное, а у духовных лиц наперстянка в спальне не растет. Наверное, это неприлично и противоестественно.
К платью она подобрала старую вязаную шаль, надеясь, что в коконе зеленый шелк будет незаметен. Тем не менее торговки, расставлявшие на площади корзины с фруктами, поджимали губы, когда мисс Тревельян проходила мимо, а миссис Билберри, в чей дом она направила стопы, побледнела при виде зрелища, совершенно несообразного вторнику.
– Могу я видеть мисс Билберри? – робко вопросила Агнесс, пока вдова рассматривала ее сквозь узкую щелку в двери, привыкая к ней постепенно.
– Милли занята. Пишет приглашения гостям.
– Наверное, у вас их намечается очень много! – подольстилась гостья, и миссис Билберри, смягчившись, пустила ее на порог. Всем своим видом она напоминала рассерженную кошку, которую внезапно почесали за ушком, заставив тем самым разрываться между желанием расцарапать руку и довольно замурлыкать.
– Гостей будет изрядно, – согласилась она. – Мистер Холлоустэп пообещал разместить наших родственников, которые прибудут из Ланкашира…
– В амбаре.
По скрипучим ступенькам спускалась Милли, оттирая чернила с усердием, достойным леди Макбет.
– Он разместит их в амбаре, – сообщила она, пропуская мимо ушей приветствия.
– Потому что на постоялом дворе не будет места…
– …еще бы, ведь там он поселит свою родню…
– Ты должна признать, Милли, что его тетка была вхожа в дом герцогини Портлендской.
– Служила там помощницей судомойки, – отрезала Милли. – Проходи, Агнесс. Прости, что не могу пожать тебе руку, чернила въелись мне в кожу до костей.
– Н-ничего.
– Не «ничего», а довольно неприятно.
– Я хотела пригласить тебя на прогулку, – начала Агнесс, – но если ты занята…
Милли просветлела.
– Что ты, я с радостью! Разве можно
– Милли, ну что за глупости! – встревожилась миссис Билберри, преграждая ей дорогу. – Через час приходит портниха.
– Завтра пускай воротится. – Милли уже завязывала под подбородком ленты капора. – И вообще, что за мода такая – венчаться в белом платье? Белый меня полнит. Я предпочла бы розовый или, того лучше, зеленый, вот как у Агнесс. Что, Агнесс, одолжишь мне свое платье? Венчаться в одолженном – добрая примета.
– Не говори так, Милли! Даже в шутку, – одернула ее матушка и закатила глаза. – Зеленый на свадьбе! Я надеюсь, что, если мисс Тревельян почтит церемонию своим присутствием, на ней будет более подобающий наряд.
Агнесс плотнее запахнула шаль и уже собралась спросить миссис Билберри, чем ей не угодил зеленый цвет, как по лестнице кубарем скатились дети. Внося посильную лепту в свадебные хлопоты, они швырялись друг в друга обувью и щедро разбрасывали по полу рис – столь важные обряды лучше отрепетировать загодя. Закатав рукава, вдова нагнулась над визжащим клубком, пытаясь ухватить косичку или вихор, а девушки тем временем выскочили на улицу.
При свете дня Агнесс заметила, что Милли выглядит неважно – ее лицо пожелтело и лоснилось, как оплывающая свеча, а губы распухли, потому что Милли беспрестанно их покусывала. От нее нехорошо пахло потом. Унылый вид Милли, равно как и до неприличия роскошное платье Агнесс, исключали возможность променада по главной улице, но девушек это нимало не огорчало. Яко тать в нощи, они пробирались по задним дворам и узеньким аллеям, пока последний ряд домов не скрылся за густой зеленой изгородью. С нее вялыми пурпурными языками свисали амаранты, и Милли, сорвав соцветие, начала увлеченно обдирать с него мелкие цветки. В народе амарант прозывался «любовь, что кровью истекает», а любое упоминание любви ей, видимо, было ненавистно. И хотя Агнесс не терпелось рассказать, что теперь у нее совершенно точно есть кавалер, и еще какой, ей пришлось спрятать свои чувства, как прикрывают огонек свечи в стылом, продуваемом насквозь коридоре. Вряд ли Милли разделит чужую радость.
– А что не так с зеленым на свадьбе? – затронула она тему, которая казалась ей наиболее нейтральной.
– Почему ты меня об этом спрашиваешь? – вскинулась Милли.
– Ты ведь сама давеча…
– Ах, да. – Девица замялась. – Просто глупое суеверие, и то, что ты его не знаешь, делает тебе честь. Значит, ректор не позволяет прислуге сплетничать в твоем присутствии, не то что в иных домах. Признаться, даже говорить тебе не хочу. Ты посмеешься над нами, сельскими жителями, с вершин своей образованности.
– Ну, скажи, а?
Милли с отвращением растоптала голый хвостик амаранта.
– Селяне считают, что зеленый цвет носят они. Если надеть на свадьбу зеленое платье, они прогневаются и придут за тобой.
– Кто – они?
– Ну, они. – Милли раздраженно пожала плечами, словно «они» было именем собственным. – Добрые соседи.
– Чьи соседи?
– Наши. Добрые соседи или дворяне. А Фэнси говорит, что в Уэльсе их называют «благословение для своей матери».