Страшный дар
Шрифт:
По черной лестнице они поднялись на второй этаж, оказавшись в просторном коридоре. Вдоль стен выстроились доспехи, укутанные в холстину и оттого напоминавшие привидений, но таких, какими их рисуют иллюстраторы готических романов. Нет уж, хватит на сегодня потусторонних приключений. Хотя…
Ронан забегал в спальни, разыскивая то ли уголь, то ли топор, чтобы порубить мебель на дрова, Агнесс же постаралась прислушаться. Вернее, причувствоваться. Как только они вошли в усадьбу, на нее повеяло теплом, но откуда оно может исходить? Найти бы его источник поскорее, а то завтра поутру насморк выдаст ее полуночную эскападу.
–
Скользя по паркету мокрыми ботинками, Ронан помчался к ней и приложил руку ей ко лбу, но, ничего не почувствовав через перчатку, прикоснулся к ее коже губами.
– Вроде нет горячки, – успокоился он. – А бредишь почему?
Чтобы он вот так измерил ей температуру, стоило еще раз упасть в пруд.
– Это не бред. Где бы находилась твоя спальня? Думай поскорее, а то мы и правда простудимся.
– В самом конце коридора, куда не каждый гость добредет.
– Отлично.
Потянув за собой Ронана, она зашагала к последней спальне, но неуверенно погладила медную ручку двери, оказавшуюся почему-то теплой. К тому, что поджидает ее в спальне, все равно невозможно подготовиться, подумала Агнесс и распахнула дверь настежь. В полутьме обстановка комнаты показалась ей обычной и даже не такой спартанской, какую можно ожидать, зная мистера Линдена. Лунные лучи скользили по атласной обивке мебели и поблескивали на серебряных письменных приборах, небрежно расставленных по столу, словно хозяин комнаты только что вышел. Должно быть, в молодости дядюшка был настоящим сибаритом. Какой пушистый у него ковер.
Присмотревшись, Агнесс поняла, что это не ковер.
У самого ее уха протяжно свистнул Ронан.
– Нест, куда мы попали?
– В спальню моего дядюшки, – сказала Агнесс как можно непринужденнее.
– Тогда пойдем в другую.
– Нет, нам как раз сюда.
Сняв мокрую обувь и чулки, Агнесс босиком пошла к камину. Удивительно, но она не чувствовала голых досок, так густо здесь росла наперстянка. Сухие стебельки чуть покалывали ей пятки, совсем мягкие от воды, но в основном цветы были свежими. А когда Агнесс нащупала на каминной полке огниво и зажгла свечу, их лепестки, черневшие в лунном свете, полыхнули алым.
– Проходи же, – улыбнулась она Ронану, который все еще топтался в дверях. – Чувствуешь, как здесь тепло?
– Ну и что с того? Все равно мне тут не нравится!
Подхватив кочергу, Агнесс смахнула золу с углей, разложенных в камине, и увидела под ней тлеющие головешки. Постанывая от наслаждения, протянула к ним руки.
– Видишь? Эта комната его ждет.
Ронан поплелся к ней, стараясь растоптать походя как можно больше наперстянок.
– Хочешь переодеться, пока одежда будет сохнуть?
– Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдусь без сутаны, – съязвил Ронан.
– Как хочешь. А я переоденусь, иначе платье до утра не просохнет.
В платяном шкафу лежали костюмы вполне светского покроя, хотя, конечно, безнадежно старомодные. Уходя, он оставил весь свой гардероб. Торопливо схватив с верхней полки домашний халат, Агнесс со стуком захлопнула шкаф, опасаясь, что на глаза ей попадется какой-нибудь нескромный предмет туалета. Пока она переодевалась, Ронан стоически таращился в камин. Мокрое платье они повесили на каминный экран и сами присели поближе к огню. Забравшись
Ронан долго и угрюмо отмалчивался, но в конце концов подал голос:
– Выходит, чудовища на самом деле существуют? Привидения и всякая нечисть?
– Да, Ронан, – проронила она. Незачем ему знать, что она подумала, впервые увидев Мэри.
– Вот же проклятье проклятущее! Опять он оказался прав.
– Твой отец? – устало догадалась Агнесс.
– Кто ж еще? Однажды он назвал меня дьявольским отродьем. А теперь… теперь я тоже так думаю, – ожесточенно выплюнул Ронан.
Агнесс не знала, что ей сказать на это, как переубедить его. И потому она сделала то единственное, что показалось ей правильным. Она его поцеловала. Тихонько, неловко, деликатно поцеловала в уголок губ. Ронан тут же забыл и отца, и все болезненные воспоминания детства, и принялся целовать ее с таким жаром, что уже от его поцелуев Агнесс могла бы согреться. И пожалуй, даже высушить платье.
5
«Главная обязанность камеристки – прислуживать своей госпоже, посему камеристка обязана следовать всем правилам приличия и отличаться вежливым обхождением», – повторяла про себя леди Мелфорд, глядя, как Грейс споро вышивает гладью очередную пастораль. Из высоких окон в гостиную лился каскад полуденного света, но камеристка отодвинула станок для вышивания в самый темный угол, словно не смея претендовать на этакую роскошь в присутствии владычицы усадьбы. Или же солнце слепило ей глаза, мешая демонстрировать свое трудолюбие и бескорыстную полезность. Так или иначе, она примостилась у камина, и одна из мраморный кариатид с любопытством заглядывала ей через плечо. Отклонись Грейс назад, и коснется плечом мраморного соска. Видимо, поэтому она сидела так прямо и напряженно, хотя за несколько лет могла бы и привыкнуть.
Вверх и вниз скользила иголка, вверх и вниз, оставляя за собой алый шелковый след. Если рассредоточиться, то покажется, что из ушка сочится кровь и брызги летят по сторонам. Хозяйка поморщилась.
– Слишком много красного, Грейс. Что это будет?
– Простите, миледи, закат, миледи, – на одном дыхании протараторила горничная. – Прикажете вышить что-то иное?
– Нет, продолжайте.
«Опрятность вкупе с исполнительностью послужат ей лучшими рекомендациями, а своей приветливостью и кротостью она сумеет снискать благорасположение хозяйки».
В памяти миледи остался оттиск страницы из сборника по домоводству, который стоял между Библией и молитвенником на каминной полке их домика в Брэдфорде. Самая страшная книга в ее жизни. Другие дети пугались небылиц о призраках и черных псах, а Лавиния немела, вчитываясь в строки, перечислявшие обязанности камеристки: собирать багаж хозяйки, стирать ее нижнее белье, готовить притирания от прыщей, носить за ней мопса на пуфике. Нет, никогда. Что угодно, только не это. Лучше умереть сразу, чем через много лет службы, когда саваном тебе станут хозяйские обноски, а на могильной плите выбьют «Камеристка леди Такой-то, Л. Брайт». Ей хотелось топать ногами и рвать на себе фартучек, когда матушка превозносила достоинства карьеры камеристки, службы легкой и приятной.