Страшные истории для девочек Уайльд
Шрифт:
В спальне своей дочери в доме номер тридцать шесть папа Уайльд стоял в красном свете лампы и смотрел на исписанную хаотичными предложениями стену, похожую на вырванную страницу из песенника. Когда он сел на кровать, с тумбочки упала подхваченная порывом взметнувшегося ветра книга и открылась на одной из последних страниц – сказке про королеву росомах. Папа Уайльд поднял книгу, которую его дочь однажды уронила в лужу воды пополам с кровью.
Аккуратный почерк его жены на этих страницах был почти неразборчивым – Лилео явно спешила, записывая эту историю.
Длинные абзацы текста почти скрывались
Она была женщиной, она была девственным лесом, она была блудницей, ведьмой, росомахой. Золотое кольцо на пальце приковывало ее к реальному миру за границей глуши и, моя Изола, эта женщина любила тебя так сильно, что хотела окутать тебя своим телом, чтобы защитить, не понимая, что ее кости сомкнутся вокруг тебя клеткой.
Дочь пела в ее птичьей клетке, пока…
Не позволяй никому оборвать твой голос. Не оставайся в клетке. Ступай тихонько по краю опушки, не заходи далеко ни в реальность, ни в волшебный мир – только так Дети Нимуэ могут обрести счастье.
Не позволяй отцу видеть то, что мелькает в твоих глазах: он узнает в этом меня и оставит тебя, моя маленькая принцесса.
Не стесняйся своих странностей.
НО НЕ ПОВТОРЯЙ МОИХ ОШИБОК.
Потерянная и обретенная Часть II
Он прекратил читать, пройдясь взглядом по первой странице.
«Как символично, – подумал он. – Сказка о девочке, чья мать оставила ее полуслепой в клетке на растерзание всему миру…»
– О, Лилео, – выдохнул папа Уайльд, роняя на колени книгу, чертову реликвию.
И хотя он ругал дочь за безрассудное поведение, он все время знал, что виновата в этом не она. Виновата его жена, его любовь, его королева. Это она похитила дочку и утащила в темный лес, и даже если бы он продал дом, погрузил вещи в машину и уехал далеко-далеко, его дочь осталась бы запертой в этой мысленной клетке за костяными прутьями, откуда ее никак не вызволить.
Он любил свою жену и ненавидел ее, Лилео, лежащую в полной ядовито-розовой воды ванне, словно в ожидании, пока дочь преодолеет последние несколько ступенек, прошлепает новыми нарядными туфельками по кровавой луже и откроет дверь, которая с тех пор никогда не закроется.
Однажды он слышал, что Пандора в конце концов сумела закрыть свой чертов ящик, и внутри осталась только надежда. У папы Уайльда оставалась только Изола, и он навесил бы на ее комнату замок, только бы защитить дочь.
Из мучительных мыслей его вырвал стук в дверь. Моргнув, папа Уайльд сбросил книгу на кровать, не заметив углубление в форме кролика на смятых простынях, и спустился вниз.
– Мистер Уайльд! – выпалила запыхавшаяся подруга Изолы (Роза или как там ее?), когда он открыл дверь.
– Изола дома? – спросил мальчик, живущий через дорогу.
– Нет, –
Девочка вытаращила глаза, а парень – Эдвард? Эдгар? – на секунду зажмурился, словно получив подтверждение, что случилось нечто ужасное.
– Где она? – спросил парень.
– Нам нужно ее увидеть. В школе кое-что произошло, и она… – затараторила девочка.
– Мистер Уайльд, это правда очень важно…
– Что именно? – раздался сверху усталый голос.
Все трое на пороге посмотрели вверх. На площадке второго этажа стояла Изола: в каждой складке порванного черного платья – усталость, в волосах – веточки, а из-под фиолетовой повязки на правом глазу сочится кровь.
Прекрасное
Сад был не так красив, как всегда казалось Изоле. Теперь, когда пелена спала с глаз, она разглядела запустение. Даже розы начали гнить, серые и сморщенные, словно легкие курильщика.
Заверив Лозу и Эдгара, что с ней все хорошо и да, в последнее время она вела себя странно, но, несомненно, это осталось в прошлом и она не имела в виду того, что наговорила в этом состоянии. На последней фразе Изола многозначительно посмотрела на Эдгара, а потом папа Уайльд выпроводил гостей и отвез дочь в больницу.
Всю ночь они просидели на неудобных пластмассовых стульях, дожидаясь, пока их пригласят к врачу. Изола не рассказывала, что произошло, а отец на нее не давил. Просто взял дочку за руку и принялся говорить, что надо бы как-нибудь навестить его родителей в Лондоне, затем спросил, когда Изола собирается познакомить его со своим парнем, и рассказал, что прочитал в газете о группе экологов, нанятых мэрией Авалона, чтобы наконец спасти умирающий лес.
Изола неуклюже склонила голову ему на плечо, и так же медленно, словно боясь ее спугнуть, папа
Уайльд поднял свободную руку и ласково погладил дочь по голове. Пальцами он нащупал пробор, не заостряя внимание на запекшейся крови и комьях грязи, и Изола поняла, что даже сейчас, говоря об обыденных вещах, чтобы заполнить стерильную белую пустоту больничного вестибюля, он все еще рассказывал ей сказку.
На рассвете Изола покинула больницу. На глаз наложили белую повязку, чтобы целебная мазь поскорее заживила глазное яблоко.
В комнате не осталось ни следа волшебного кролика, а окно было слегка приоткрыто, словно только что поцелованные губы. Изола ожидала найти в комнате каменную статую, но надеялась, что исчезновение горгуля означает лишь расторжение их договора, что Зайчик выжил и отправился поедать ревень в садах других девочек, которые нуждались в защите больше, чем догадывались сами.
На чердаке она вновь перебирала мамины фотографии, которые, как она поняла – и всегда знала, – были снимками Лилео Пардье, мертвой французской сказочницы. По меньшей мере, ее красота не была лишь плодом воображения. На снимках красовалась Лилео с беременным животом, Лилео в свадебном платье. Там же был ее портрет, который на похоронах стоял у гроба, и Изоле вновь стало десять, а ее матерью была Лилео Пардье или, иногда, Лилео Уайльд – когда отправители неправильно подписывали письма и счета.