Страшнее пистолета
Шрифт:
К счастью, по маршруту следования оказался сплошной песок, без каких‑либо вкраплений камня и корней, поэтому никаких дополнительных повреждений, судя по всему, парнишка не получил. Только перепачкался еще больше, превратившись в запанированную песком котлетку.
Которая благополучно вкатилась прямо на руки к подоспевшему отцу.
Слава богу! Кирилл облегченно выдохнул и склонился над вжавшимся в кучу веток Шайтанычем:
— Ну, что? Закончим твое никчемное существование?
— Только не говори, что съешь меня, — криво улыбнулся тот,
— А как ты сам думаешь? — Кирилл приблизил лицо вплотную к перепачканной кровью физиономии бандита и резким движением сорвал балаклаву.
И нервы Шайтаныча не выдержали. Они, нервишки, и так уже звенели от боли, злобы, отчаяния и ужаса, но там хоть причины эмоций были понятны. Но ЭТО?!
В черных узких глазах лениво пошевелилось, просыпаясь, безумие. А когда Кирилл, ущипнув толстую щеку, восхитился упитанностью добычи, к воплям и стонам раненых присоединился тонкий, бьющий по нервам, вой.
Палата номер шесть была почти укомплектована.
Теперь пора. Встречаться с Тарасовым и его людьми Кирилл не собирался. Мальчик… А что мальчик? Он скоро забудет странного человека в черной шапке‑маске, детская память избирательна и очень быстро избавляется от болезненных, травмирующих воспоминаний.
Главное — малыш теперь вне опасности.
Кирилл свистнул алабаю и почти бегом направился в глубь леса, стремясь побыстрее скрыться за деревьями.
Вовремя. Буквально через пять минут возле завала появились люди Тарасова. Они бегло осмотрели поле боя и остановились, озадаченно разглядывая троих раненых бандитов, один из которых, судя по поведению, где‑то потерял адекватность.
— Ну, что тут у нас? — подошел Тарасов, бережно прижимая к себе сына.
— Да вот, Владимир Семенович, сами полюбуйтесь, — широкоплечий верзила, убрав за спину автомат, легонько пнул съежившегося в комок узкоглазого пухлого мужика, сосредоточенно слизывавшего кровь, обильно струившуюся из жуткой рваной раны на предплечье. — Этот — явный псих, те двое вроде соображают слегонца, но несут какую‑то чушь про лесного монстра и его зверя.
— Дядя Кирилл? — встрепенулся сомлевший на плече отца мальчик. — Он здесь? Он живой? А я думал… Тут стреляли, потом кто‑то страшно кричал, потом опять стреляли…
— Тише, сынок, тише, — Тарасов ласково погладил парнишку по голове. — Посмотри на них — тут есть твой дядя Кирилл?
— Нет, его нету. Только этот, — ребенок побледнел, снова вспомнив пережитое, — толстый, грязный, а еще вон тот, с ногой простреленной — они меня украли. Там еще один был, и они хотели… А потом пришел дядя Кирилл… И Тимка… Дядя Кирилл! Тимка!
Долго еще звенел в ушах жалобный зов мальчика. Даже когда звук, запутавшись в листве и хвое, увяз в лесу, не дотягиваясь больше до удалявшихся в быстром темпе человека и собаки, Кирилл продолжал слышать его внутри, ощущая переполнявшую ребенка горечь потери.
— Ничего,
Вот теперь алабай обиделся всерьез.
И до самого возвращения домой, растянувшегося почти на два дня, с хозяином «не разговаривал». Он держался неподалеку, обычно в радиусе метров трех‑четырех, в развеселые разведки не отлучался, во время ночевки теплым боком не прижимался, улегшись неподалеку. Игнорировал, в общем. И на все попытки пообщаться не откликался.
Особо переживать по этому поводу Кирилл не стал, сосредоточившись на дороге. Ведь мало того, что они никогда еще не уходили так далеко от дома, так ведь и побегать пришлось по незнакомым местам.
Но умение ориентироваться в лесу, а также фотографическая память не подвели их обладателя и на этот раз. И благодаря тому, что обратно они шагали без задержек на рыбалку и охоту, к своей избушке путешественники вышли поздним вечером следующего дня.
Измотанные до предела, голодные, дующиеся друг на друга, но в то же время — довольные и даже счастливые.
Впервые за долгие два года Кирилл смог ощутить, что его существование вовсе не бессмысленно, что он живет не зря. И что старец Никодим оказался прав.
В избушке на столе лежали пакеты с хлебом и крупой, под чистыми холщовыми тряпицами прятались в керамических мисках давно остывшие картошка в мундире и каша. Огород был полит, сорняки выполоты.
Все ясно, дед Тихон навещал и, увидев чахнущие посадки, понял, что обитатели избушки снова ушли в поход. Еды вон наготовил, славный старикан.
Чему и Кирилл, и особенно Тимка были несказанно рады. Готовить сил не было, а вот есть хотелось жутко. Казалось, что желудок, разозлившись на нечуткого владельца, мстительно присох к позвоночнику.
Поэтому, прежде чем рухнуть на кровать и отключиться, Кирилл разделил еду на две равные части, накормил себя и пса. И только потом позволил себе рухнуть.
А утром они с Тимкой помирились, и жизнь снова размеренно пошагала дальше по привычному маршруту.
Навестившему их в следующий раз деду Тихону Кирилл ничего о происшедшем рассказывать не стал. А зачем? Хвастаться, что ли? Было и было. И ушло. Навсегда.
Первые дни сентября выдались на редкость противными: серыми, сырыми, слякотными. Сутками моросил мелкий холодный дождик, небо безнадежно затянулось сплошным, без прорех, облачным одеялом. И хотя было еще не так уж и холодно, но влага, казалось, пропитала не только стены, но и мебель, одежду и воздух, не добавляя бытию комфортности.