Странные женщины

Белкина Елена

Она прыгнет!

Ничего не прыгнет. Не так это просто. А если прыгнет, туда ей и дорога. Если человек от любви с собой кончает, то это не любовь, а эгоизм.

Мудрая мысль, господа, не правда ли?

Тут я печально говорю: все дело в том, что у меня нет никого. Если бы я пришел и сказал: извините, у меня другая женщина есть, она бы, может, успокоилась.

Маша задумалась, а потом говорит: в этом есть логика. Да, говорит, впутался ты в историю!

И при этом посматривает на меня так, как никогда не смотрела.

Я

на это и рассчитывал! Я знаю человеческую психологию. Она у всех одинаковая, независимо от возраста. Вот я рассказал Маше эту историю. И она тут же увидела меня в другом свете. Как взрослого мужчину. Она увидела, что меня нужно спасать и защищать. Она стала ревновать меня к Лере, даже если не любила.

А я говорю с тяжелым мужским вздохом: господи, как тяжело!

А она говорит: просто ты слишком добрый. И гладит меня по голове. А я целую ее руки. А потом целую ее губы.

То есть, господа, случилось то, о чем я всю жизнь мечтал: любимая женщина в моих руках! Но я обнимаю ее, целую ее и чувствую, что ничего не чувствую! Какой-то кошмар.

А она шепчет: глупенький, как ты мог сказать, что у тебя никого нет, у тебя я есть.

А я думаю: ну, допустим, пока еще нет. Но чувствую: она уже ко всему готова.

А я не готов!

Нет, можете вы себе это представить?

Держу ее, мечту свою, в руках и думаю о том, что ни черта у меня не выйдет.

Нет, слишком я нервный. То ли это возрастное, то ли я от природы такой.

Короче говоря, чтобы не облажаться, как говорит мой верноподданный народ, я решил изобразить страшное благородство. Вот что, говорю, я сначала должен с ней объясниться.

Она говорит: успеешь. И млеет вся. И как-то некрасиво млеет. И я вдруг замечаю, что у моей «Мисс губернии», между прочим, возле носа прыщик. И лицо какое-то… все блестит, будто она блинов объелась.

Я говорю: нет, я так не могу.

Она говорит с ехидством: какой деликатный, скажите! Джентльмен!

И мне это ехидство очень неприятно. И голос вообще какой-то сварливый. И с гнусавинкой, между прочим. Такой, знаете, простонародный.

Короче, я не понимал, что со мной происходит.

Да, говорю, вот такой я джентльмен.

И начинаю одеваться.

Она злится. Не сердится, а именно злится.

И я тоже злюсь.

И она говорит: катись к своей Лере и ко мне больше не приходи.

И тут я вдруг четко понимаю, что никакой любви у нее ко мне нет, а просто привыкла она, чтобы ее обожали. Наверно, жених перестал ее обожать, вот она и решила на меня перекинуться.

Короче, я покатился к Лере, как Маша и советовала.

Покатился очень злой почему-то и очень решительный.

Она вся засветилась. Мне ее жалко стало. Но мне все надоело. Мне надоело в эти игры играть.

И я все ей выложил. Начистоту. Сказал, что с самого начала валял дурака. Все эти признания, сочинения и так далее.

Она говорит:

для чего?

Я говорю: не знаю.

Она говорит: для самоутверждения?

Я говорю: скорее всего.

Она говорит: но ты понимаешь, что ты подлец?

Я говорю: вполне понимаю.

Она говорит: ладно, я все поняла, уходи.

И тут же на шею мне. И говорит: Сашенька, бог мой, не уходи, я не смогу. Может, ты испугался, что я тебя люблю? Не бойся, я тебя не люблю, это смешно, вспомни, сколько мне лет и сколько тебе. Просто ты мне нравишься и я без тебя не могу. Не уходи. Или не сейчас, дай мне привыкнуть. Через неделю хотя бы. Нельзя же так сразу.

То есть сама не понимает, что говорит. А мне страшно тошно. У человека настоящее горе — из-за кого? Из-за сопляка, который захотел над людьми и над собой эксперименты ставить. Я бы на ее месте просто оттаскал меня за уши, как щенка, вот и все. А она как с человеком со мной говорит!

И говорю: Валерия Петровна, простите меня. Я, говорю, просто неврастеник и шизофреник, мне лечиться надо.

Она печально говорит: всем лечиться надо. Мне тоже. Прощай, говорит.

ОНА

Я хочу сказать… Я не могу говорить… Я сейчас допью эту бутылку — и все. Что все?

Все.

Окончательно.

Я не хочу жить.

Я думала, ты самый большой подлец на свете. Оказывается, не самый. Но кто виноват? Я виновата. Больше никто. И вся жизнь. Которой не будет.

(Грохот.)

Я уронила магнитофон.

Работает?

Вроде работает.

Сейчас я возьму все кассеты, все эти письма к тебе, подлецу, и начну стирать. И запишу на них веселую музыку. Пусть она играет громко. Войдут, а музыка наяривает. Это очень страшно, когда в квартире музыка наяривает, а в квартире никого нет.

Все страшно.

Саша, Саша, Саша… За что ты со мной так? Что я тебе сделала? Что я тебе не сделала?

С шестого этажа — это насмерть или покалечишься?

(Шаги, звук работающего магнитофона. Долго и однообразно — пока не кончилась магнитофонная лента.)

ОН

Прошло много времени. И было много всего. С чего начать?

Шестого января я вспомнил, что обещал быть с Викой.

Пришел к ней.

Она: ба, какие гости!

Я говорю: извини, семейные проблемы.

Она говорит: а врать не надоело?

Я говорю: ладно, не буду врать. И начинаю ей рассказывать то же самое, что рассказал Маше. То есть о Лере.

Но она не дослушала.

Ну ты и сволочь, говорит.

Я говорю: ты постой, я еще не все сказал. Я у нее был недавно и говорил с ней начистоту. Во всем признался.

Она говорит: нет, ты не потому сволочь, что Лере мозги задурил. Можешь гордиться. Ты потому сволочь, что это мне рассказываешь.