Странники
Шрифт:
— Из твоего времени?
— Ага, — я разломил батончик пополам. — Какую половинку выберешь?
— Дикарь. Пожиратель антиквариата. А что это такое?
— Шоколадка с арахисом и нитритом натрия. Тоже очень вкусная вещь, — я поморщился.
— По твоему лицу не скажешь.
— Не обращай внимания. У меня зуб болит. Отвык от сладкого.
— Теперь отдашь мне свою половину?
— Размечталась! — у меня ещё двадцать семь здоровых зубов.
— Могло быть больше, — сказала Катя. — Если б мы продали батончик коллекционерам, денег вполне хватило бы полимерные зубные вставки. И на установку — тоже.
— Вот,
— Да брось, — издевалась Катя. — Вкусная шоколадка. Сейчас таких уже не делают.
— Может, ещё можно обёртку продать?
— Дай сюда! Я отнесу её в ломбард... Или нет! Это будет мне память о каменном веке!
Когда Катя ушла в академию, был полдень, хотя для тех, кто находился внутри подземного Города механистов, это ровно ни о чём не говорило.
Похмелье после психогенного удара давало о себе знать; я лёг на диван, показавшийся мне после месяца сна на голой земле и бетоне райским удовольствием, и тотчас уснул, хотя собирался не на шутку поразмыслить. Ворочаясь во сне и приоткрывая иногда глаза, я думал, что лежу у себя в квартире в 2005-ом году, и недоумевал спросонья, почему на потолке нет трещин, и за окном не светит рыжий фонарь; а когда почти пробило семь вечера, Катя разбудила меня, чтобы идти в ад
Ад, и не простой, а гремящий, «Rattles Hell», находился на минус шестом уровне, в помещении под номером «С 666». Я обнаружил, что очень волнуюсь, и внезапно замер перед самыми дверями клуба.
— Кать, а там алкоголь будет?
— Будет, будет... И алкоголь будет, и Ленка с большой задницей...
— А блэк-джек будет?
Катя наморщила носик и протолкнула меня в двери.
«Ад» представлял собой большой зал. Стены, пол, потолок, — всё было блестяще-чёрным, но по-разному украшенным. Потолок пестрел от хаоса густо натыканных светящихся полумесяцев, а в пол были вкраплены яркие синие светодиоды. Даже не в сам пол, а в идеально прозрачное стекло, метровый слой которого создавал иллюзию, будто всё, находившееся в «Аду», висело в воздухе. Стеклянные ножки столиков были словно бы заполнены внутри не останавливающимся ни на секунду багровым пламенем. Объёмные изображения чертей и демонов, размерами от тридцати сантиметров до двух метров, изредка появлялись в зале, но меня в заблуждение не ввели — я быстро заметил, что голограммы свободно проходят сквозь стены, мебель и даже через посетителей. Прозрачная, чуть блестящая стойка бара, заставленная сосудами с разноцветными жидкостями, широким кольцом охватывала огромный закопчённый котёл, от которого пахло смолой, сигаретами и шашлыком. Меж котлом и стойкой сновали, обслуживая клиентов, симпатичные девушки в синих и фиолетовых формах. Играла ненавязчивая музыка без ощутимого ритма и мотива. Хоть сколько-нибудь знакомых инструментов я не слышал — лишь местами улавливались звуки, похожие на те, что издаёт модем при подключении к Интернету.
За столиками и у стойки народу хватало, однако танцующих видно не было, и в их отсутствие «Rattles Hell» походил не на бодрый клуб, где вовсю кутят и прожигают жизни, а на обычную футуристичную пивнушку.
Мы с Катей прошли к столу на шесть персон. На одном из мест
— Даниэль.
Рыжая девушка протянула руку для поцелуя. На тыльной стороне её ладони было вытатуировано сердце с надписью «for sale» [5] . Наклонившись к руке, я прочитал на груди девушки: «Дэани Лиона Мария Амадеа. Стажёр».
— Это Алекс, — представила меня тем временем Катя. — Он родился в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.
— Это его подселила к тебе Анжела? — несколько бесцеремонно осведомилась рыжая Лиона. У неё был низкий голос, и она была очень мила.
5
На продажу (англ.)
В колдовском мире, о котором мечтали гейдельбергские романтики, которого не хватало людям, пленённым офисами и заводами, и который находился теперь в шаговой доступности за стенами Города, Лиона могла бы стать феей, королевой соцветий, нимфой северных морей, — кем угодно. Она вписалась бы в любую сказку и любой фантастический роман, но здесь и сейчас её внешние достоинства были совершенно бесполезны. Die vergebliche Schönheit. Редкая биологическая красота, которая могла бы дать великое счастье, приносила и будет приносить Лионе лишь несчастья, — ибо даже от слепого б не утаилось, что она шлюха. От неё буквально веяло сексуальной энергией, которую невозможно растратить; каждый её вдох и выдох говорил о неутолимой жажде. У Лионы была большая и красивая грудь, но теперь, когда я насмотрелся на всякие разные чудеса, меня уже ничем не проймёшь.
— Сплетни, — отозвалась Катя на вопрос Лионы. И добавила:
— Но сегодня сплетням можно верить.
— Да, — подтвердила Лиона. — Лёша уже поверил. Он очень зол. Он давно хотел жить вместе с тобой.
— Раскатал губищще, тоже мне… — Катя задрала нос. — Пусть сначала научится уважать в человеке личность.
Лиона презрительно посмотрела на мои руки, торчащие из закатанных рукавов, и сказала:
— В предстоящем поединке я ставлю пятьдесят единиц на Лёшу.
— А я — на Алекса. Он сумеет за себя постоять. Знаете, какие в его времена нравы были?
Пока решали вопрос о пари, официантка поставила на наш столик два подноса: со снедью и с напитками. Я, не дожидаясь приглашения, налил из графина белой жидкости, пахнущей мятой, и, откинувшись на спинку стула, слушал, как дамы и господа делают ставки.
— Видите, какой он дикий, — говорила Катя. — Спит на диване в одежде, ходит по полу босиком, вино наливает без приглашения.
— Настоящий неандерталец, — кивала Лиона.
Я притянул Катю за плечо и прошептал ей на ухо:
— Так значит, Лёша это твой парень?
— Ну да.
— И он придёт сюда?
— Минут через десять.
— А он сильный? — спросил тогда я. — Может быть, я домой пойду?
— Сиди смирно, не дёргайся. Я тебя защитю.
Пришла Лена, виновница торжества, и Лёша, парень плотного телосложения и с совершенно лысым черепом. Его порывистые движения, неоправданно надменное выражение лица и излишне крепкое рукопожатие навели меня на безрадостные мысли.