Странники в ночи
Шрифт:
— Ты преувеличиваешь…
— Нет, я говорю так, чтобы передать ощущение ореола, который ее окружал. Помнишь «Ночной дозор» Рембрандта? Все эти ландскнехты в темных тонах, а в углу — маленькая девочка, идет куда-то и вся светится. Вот примерно так оно и было. Можешь себе представить, в каком состоянии я был в тот день, в первый день съемок, и тем не менее я ее заметил. Высокая, немного худощавая, но где надо все как надо, белокурые волосы, такие светлые, будто их выбелили. Ничего общего с Анитой — та была точно броненосец. А эта — хрупкая, невесомая, длинноногая, лицо скуластое, как у мальчика.
— Как она там оказалась?
— Честно говоря, не знаю. Но помню, как упорно она смотрела на Марчелло. Наш герой был порядочный бабник, особенно в то время. Не думаю, чтобы он упустил столь экзотическое создание. Пять лет спустя
— Ты не думал предложить ей роль?
— Я не говорил тебе, что она была актрисой. Я видел ее только мельком. Знаешь в чем недостаток моделей? Они хороши, когда позируют, а перед камерой точно столбенеют. Это идолы немого кино. Кажется, она снялась в эпизоде у Коменчини или у Брагальи, но получилось не очень удачно. Потом я часто встречал ее на виа Венето. Она часто появлялась с французским журналистом, красивым парнем. Когда они шли вдвоем, казалось, будто весь мир у них в кармане. Если честно, о ней говорили всякое.
— Что, например?
— Ну что она злоупотребляла порошком, причем не только стиральным. А вообще-то я одно время предполагал снять ее в фильме.
— В каком?
— Когда я начал работать с Пинелли и Ронди над сценарием «Джульетты и духов», мне захотелось скроить по ней персонаж.
— Как ты сказал? Скроить?
— Да, как кроят платье по фигуре манекенщицы. Она бы стала одной из женщин, пришедших на виллу Джульетты, одним из множества женских образов, мелькающих в этом фильме. Было бы интересно снять ее вместе с Сильвой Кошиной, загорелой брюнеткой, которая тогда тоже была в расцвете красоты. Но потом я узнал, что она уже два года как вернулась в Нью-Йорк. Так что я опоздал.
— Персонаж, который ты хотел создать, был бы аллегорическим?
— Да, прежде всего я хотел воспроизвести на экране то, что увидел в павильоне «Чинечитта» в 1959 году. Этот светящийся ореол, эти белые волосы, хрупкость и загадочность — во всем этом было что-то воинственное, что-то средневековое.
— Но кого или что она должна была сыграть?
— Флайано как-то сказал гениальную вещь. Он сказал, что у смерти такое лицо, как у некоторых женщин, когда они в баре звонят по телефону-автомату и, не переставая говорить, вдруг дружелюбно кивают вам или удивленно поднимают брови. Именно этот образ я и хотел воплотить на экране. В «Джульетте и духах» у Тины Уайт было бы лицо смерти.
ОРАНЖЕВАЯ МЭРИЛИН
…
Я вернулся в Париж в январе 1962 года. Жизнь поначалу налаживалась с трудом. Я хотел забыть Тину. Рим вымотал меня до предела. А работа в агентстве «Франс Пресс», профессиональные интриги и французская зима отнюдь не настраивали на радостный лад. Хорошо хоть мои начальники, Жан Марен и Клод Руссель, не стали загружать меня работой. Бывший диктор радио «Свободная Франция» и бывший участник Сопротивления, даже оказавшись на высоких административных должностях, по-прежнему симпатизировали вольным стрелкам. Они поняли, что я просто задохнусь, если буду сидеть на одном месте. И я получил статус специального корреспондента: когда редакция хотела подробно осветить какое-либо событие, она прибегала к моей помощи. Тогда в мире было три крупнейших информационных агентства: «Франс Пресс», американское «Ассошиэйтед Пресс» и английское «Рейтер». Полторы тысячи журналистов на пяти континентах, миллионы слов, передаваемые ежедневно на пяти языках, пятьдесят тысяч фотографий, публикуемых ежегодно… «Похоже, вы думаете, что у меня здесь туристическое агентство», — часто говорил Руссель. Но не было случая, чтобы он отговаривал меня куда-то ехать. Просто у него так проявлялось начальственное своеволие.
Мир изменился. Во Франции повеяло ветром благополучия. На мою жизнь между 1962-м и 1966-м годами оказала огромное влияние атмосфера, царившая тогда в стране. Коротко говоря, мы были тогда на пути к тому, чтобы стать самым блистательным из демократических государств. Что представляла собой тогда Франция? Выдающийся руководитель нации, социальные гарантии и мощное,
Француженки становились выше, их каблуки — ниже. Девушки оборачивались на улицах, мягко улыбаясь. Они хотели мужа, свой дом и машину. Кюре освящали их брак под звон гитары, Банк сбережений шел навстречу их пожеланиям. О юной француженке образца 1963 года я вспоминаю не без нежности. У нее веснушки, она почти не красится, и от нее пахнет шампунем. Она проста и деловита, учится на курсах машинописи и водит малолитражку, пьет коктейли и читает Мазо де ла Роша в карманном формате. «Нельзя сказать, что твист и подобные ему танцы — прямое средство преуспеть в обществе, но, во всяком случае, они этому не препятствуют», — так писал тогда Ролан Леруа. И был прав. Твист — это танец, при котором юбка должна быть выше колен, тут не надо извиваться, как в мамбо, можно просто раскачиваться вправо-влево, как «дворники» на лобовом стекле. К тому же в этом танце нельзя зайти слишком далеко: по правилам только заключительная часть всегда медленная, щека к щеке, когда руки девушки обвиваются вокруг вашей шеи, а губы приоткрываются и льнут к губам. На террасе кафе «Беркли» сердцееды из модного дома Lazareff демонстрировали свою добычу. Манекенщицы из агентства Катрины Арле, молодые покупательницы из магазина «Скосса», шведские студентки, подрабатывающие нянями, — все они были по-своему очаровательны.
В общем, это был послевоенный период. Наших солдат вывели из Алжира; теперь они несли службу в мирных гарнизонах Германии. Миролюбие храбрых, страховая медицина и Танкарвильский мост. «Во второй половине дня, — заявила мне одна дама, — я предпочитаю пастельные тона: укропно-зеленый, льдисто-голубой, бледно-вишневый». Она имела в виду свои платья. Но и вся эпоха была льдисто-голубого цвета.
Я много разъезжал по свету. Слова в обмен на километры — неплохая сделка. В книге летчика Ролана Гарроса, вышедшей в 1910 году, я нашел рассказ о воздушном путешествии по Сицилии: «В Трапани я поднялся в воздух с улицы, где стоял мой отель, прямо из центра города. Механики подготовили машину на рассвете, она стояла под моими окнами. Я вышел из комнаты в дорожном костюме, запрыгнул в самолет и взял разбег среди фонарей и деревьев».
Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь была похожа на это лаконичное описание.
Впечатления
Май 1964 года. Похороны короля Павла I в Греции. Меня командировали в Афины. Такое ощущение, что это не XX век, а эпоха расцвета Византии. Мимо меня прошагала Критская королевская гвардия, прошествовал епископ Хрисостомос, глава Греческой православной церкви, в окружении священников, похожих на евангельских волхвов. Журналистов не допустили в сады дворца Татои, где будет похоронен монарх.