Странники в ночи

Ламброн Марк

— Альбертини обращает мое внимание на то, что каждый эпизод фильма заканчивается на рассвете. „Сладкая жизнь“ — это утра, следующие одно за другим.

— Альбертини вместе с некоторыми посвященными пригласили посмотреть первую склейку, до озвучивания. По его мнению, это было очень интересно. Слышался голос Феллини, отдававшего команды в рупор, каждый из актеров говорил на родном языке, а на площадке все время звучала песня Курта Вайля о Мэкки-Ноже. То что Феллини, желая воодушевить актеров, выбрал именно эту музыку, свидетельствовало,

по мнению Альбертини, о его стремлении воссоздать атмосферу Веймарской республики. Творения придворных художников, говорит Альбертини, таких, как Сен-Симон или Гойя, всегда полны трагизма. Салоны превращаются в аквариумы, драпировки — в решетки. Феллини — придворный художник.

— От многих приходится слышать, что отдельные сцены фильма напоминают праздники у князя Бьондани. Эти разговоры дошли до князя, который якобы высказался так: „Знатному человеку важны события, а его лакею — повод для сплетен ^“.

— По мнению Альбертини, достовернее всего Феллини удалось показать „журналистское сафари“. Сегодня фотографы больше всего стремятся запечатлеть человека в момент, когда он испытывает страдания (сверкание вспышки, рука, поднятая, чтобы заслониться, гримаса боли). Главное — не портрет, а эффект неожиданности. Но от страданий не так уж далеко до смерти. В условиях гражданского мира папарацци хотят найти шокирующие сюжеты, подобные тем, что Роберт Капа снимал во время войны в Испании. Самый желанный трофей — это фотография умирающего. И они его получили — у них появилась возможность сфотографировать Пия XII на смертном одре».

Очень интересная статья Моравиа. Он говорит, что в «Сладкой жизни» чувствуется «александрийский» дух: сексуальная распущенность, иррационализм, жестокость, космополитизм, скрытый мистицизм, жажда запретных удовольствий, эстетизм, бесплодие.

3 июня 1960 года

Я прослушиваю магнитофонную ленту, на которую десять дней назад записал разговор с Тиной.

— Что ты делала вчера ночью?

— Ничего. Заехала в «Кафе де Пари». Там был один берлинский кутюрье, Ули Рихтер. И еще две девушки.

— Кто такие?

— Не знаю. Одна итальянка в жемчужном ожерелье. Другая — тоже итальянка.

— Как она выглядела?

— Я забыла. Помню только крупный жемчуг на той, другой.

— И куда вы пошли потом?

— У него была машина. Он повез нас на вечеринку.

— А что было на вечеринке?

— Все танцевали ча-ча-ча.

— Тебе там было хорошо?

— Как всегда. Все кругом веселились.

— Тебе тоже было весело?

— Не знаю. Я просто была там.

— Ты танцевала?

— Да.

— С кем?

— С Ули.

— Только с ним?

— Нет, с другими тоже. Они здорово танцевали.

— А две итальянки?

— Они куда-то делись. Я их больше не видела.

— Неужели ты весь вечер танцевала?

— Да. Почти весь. А потом подсела за какой-то стол.

—

Кто сидел за этим столом?

— Какие-то незнакомые люди.

— Они с тобой говорили?

— Да, один тип пытался поговорить.

— И что?

— Я его не слушала. Он мне не понравился.

— Почему?

— Ну, такой надоедливый. Противный.

— Что это значит — «противный»?

— Некрасивый.

— Тебе не нравятся некрасивые мужчины?

— Да.

— Но тебе хочется, чтобы они на тебя смотрели?

— Да.

— Тебе это нравится?

— Да.

— Почему?

— Не знаю. С одной стороны, хочется от них спрятаться, а с другой — хочется, чтобы они на меня смотрели.

— Нравится, когда на тебя смотрят?

— Да.

— Закрой глаза. Что ты видишь?

— Закрыла. Ничего не видно.

— Ничего?

— Только какие-то линии. И точки.

— Попробуй подумать о чем-нибудь.

— О'кей, попробую. Я думаю, о том, что сегодня было очень жарко. Я слышу, как заводится и отъезжает машина.

— И все?

— Подожди. Возьми меня за руку, Джек.

— Взял.

— Я чувствую твою руку. И думаю: хорошо быть в Риме с тобой.

— Правда?

— Правда.

— Можешь открыть глаза. Что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят?

— Это меня возбуждает.

— В самом деле?

— Да.

— И ты это показываешь?

— Нет.

— Ты считаешь себя красивой?

— Не знаю.

— Но ты очень красивая?

— Не знаю. Мне кажется, я не одна, меня несколько.

— Несколько?

— Ну, в общем, я — не всегда я.

— То есть на фотографиях — не ты?

— Да. Это не я. Это другая.

— Что за «другая»?

— Я ее не знаю.

— Как ее зовут?

— Тина. Как меня (смеется).

10 июня 1960 года

Тина вчера прилетела из Бейрута. Она довольна. Говорит, это вроде Сан-Ремо, только с небоскребами. Там большие деньги, много праздников, много лимузинов с шоферами в платках. В отеле «Сен-Жорж» ее пригласил за свой столик французский певец, чье имя ей ничего не говорило: Жан-Клод Паскаль. «Charming fag» [15] — так она о нем отзывается.

15

Чудный парень (англ.).

Тина достает из сумочки программу дефиле. Платья под номерами, названные «Загадка» или «Танагра», короткие прямые пальто, суживающиеся книзу, крепдешиновые блузки, шапочки, похожие на пуховки для пудры. В программе указаны имена дам из комитета поддержки: Мадлен Хелу, Найла Джумблат, Эме Кеттанех, Лейла Трабульси, Долли Трейд…

Под ливанским солнцем кожа у Тины стала золотистой. На ней красная блуза с длинными рукавами. На загорелой коже красная ткань вспыхивает, словно алый гранат.