Странница
Шрифт:
– Ну, некоторое сходство есть, – сообщил Гарвин. – Суетитесь, кусаетесь, живете мало… Два десятка слепней могут довести лошадь до бешенства. Отчего не признать, что мы превосходим вас во всем? Ваша короткая жизнь заставляет вас торопиться, суетиться и отчаянно завидовать. Почему маги-люди так не любят магов-эльфов? Просто потому, что не успевают научиться и пятой части того, что можем мы. Я никогда, например, даже не слышал, чтобы человек более-менее успешно занимался преобразованием, которое требует не столько Дара, сколько знаний и умений.
– А не ты говорил, что Балинт тебя
– По части проникновения в сознание – превосходит. Но разве это единственное, что я умею? – усмехнулся Гарвин. – Вы завидуете нам, потому что самый выдающийся человек не может достичь за свою короткую жизнь того, на что способен самый средний эльф.
– Например в тридцать лет стать королем людей и эльфов, – радостно согласился шут. Маркус мрачно молчал, и Лена начала опасаться за оставшееся ухо Гарвина.
– Стал бы он им без Владыки!
– Без Аиллены, – поправил Милит непривычно серьезно. – А разве Владыка стал бы Владыкой без Кавена? Или без матери? Без матери его бы вместе с тобой собакам скормили – вот тебе и вся история эльфов Трехмирья. Ты прикинь, сколько ярких личностей среди людей и сколько среди нас. Да, они быстро сгорают, но они горят, а мы… мы тлеем.
Лена почти физически ощутила, как расслабился Маркус. Он наконец заговорил.
– Вы долго живете, потому и жизнь не цените. Даже молодые не ценят. А когда не ценишь свою жизнь, плюешь и на чужую. Я не самый миролюбивый человек, но прожив достаточно долго, я стал лучше понимать людей. А ты не стал, хотя, наверное, вдвое дольше меня прожил. Потому что тебе плевать. И на людей, и на эльфов…
– Потише, – сухо сказал Гарвин, но Маркус, естественно, не послушался.
– А чего вдруг – потише? Плевать. Когда на празднике погибли восемнадцать эльфов, ты разве огорчился?
– Разве я мог что-то изменить? Они уже погибли, а я сделал все, что мог, чтобы погибших было не сто, а восемнадцать, – еще суше произнес Гарвин. – Но если ты хочешь сказать, что мы меньше подвержены чувствам, то не спорю, да, меньше. Что вовсе не мешает нам любить своих жен, детей и друзей.
– Ага, – согласился шут, – не размениваясь на мелочи типа жалости, сочувствия, великодушия… Я не в осуждение, Гарвин. Ну такие уж вы есть. Только что ни говори, это не в крови.
– А в чем же?
– А разве я не эльф по крови? Знаешь, Милит ведь прав. Я очень много читал…
– Ну, – пренебрежительно бросил Гарвин, – что там ты читал…
– Например, книги из библиотеки Владыки, – пожал плечами шут, – ерунда, правда?
– Ты…
– Ну да, я не только понимаю, но и читаю по-эльфийски. Читаю даже лучше. чем понимаю. В вашихкнигах чаще упоминаются яркие личности среди людей. Пусть они сгорают, как падающие звезды, но на фоне даже величия Кадиниса или Айдона этих звезд достаточно много. По твоим представлениям, Гарвин, я еще мальчишка, если я эльф, но ведь я взрослый и уже не особенно молодой… человек. Я проживу достаточно долго, потому что полукровка и потому что Лена водит нас по разным мирам… Я не то чтобы боюсь смерти… хотя нет, боюсь. Я люблю жить и хочу жить. И хочу прожить долго, пусть это и ненормально для
– Не станешь, – сказал Маркус. – Не стал же я. Я думал, мне осталось лет тридцать, да вот Делиена подарила мне долгую жизнь. Конечно, я не тот, каким был в твоем возрасте, но я чуть не вдвое старше Милита – и все равно не такой. А Милит еще лучший из эльфов. Самый человечный, что ли. Ты вспомни этого Олега: мы проиграем, только все равно подеремся еще немножко, а потом проиграем. Пожалеем грудничков, зарежем, чтоб не замерзли. А летом, можно подумать…
– Давай не будем о жестокости эльфов, – предложил Гарвин. Он был странно бледен, светло-голубые глаза серебрились в свете костра. – Я, знаешь, могу рассказать о жестокости людей,
– Я тоже могу. Не меньше, как не больше. И не говорю, что мы такие хорошие.
– Условимся, что я никак не имею в виду тебя, Проводник.
– Да и я не о тебе. Мы не хорошие, мы можем быть чудовищно жестокими, уродливо подлыми, мерзко мстительными. Может быть, больше, чем вы, потому что мы вас режем с удовольствием, а вы нас равнодушно.
– Тогда о чем мы спорим? – удивился Гарвин. Милит понуро молчал.
– Мы спорим о том, что люди имеют равные права с эльфами, – сказал шут. – Равное право на жизнь и свой образ жизни.
Куда девалась циничная выдержанность Гарвина! Глаза вспыхнули серебряным огнем, он стиснул руки и заговорил так страстно, как никогда при Лене не говорил ни один эльф.
– Разве вся история эльфов не говорит о том, что мы не отрицаем вашего права на жизнь и свой образ жизни? Разве мы видели хоть один мир, в который извне пришли эльфы, а не люди? Разве мы не позволяли вам жить с нами рядом, разве не уступали вам свои земли? И разве не вы начинали наглеть, требуя все большего? Разве не вы считаете, что мы живем слишком долго, но нас слишком мало, поэтому нам не нужно столько? Разве мы заставляем вас плодиться, как мыши, так, что вы не можете прокормить собственных детей? Разве мы лишаем вас права жить так, как хочется вам? Почему везде правят люди? Почему эльфы должны платить людям за то, что живут на собственной земле?
– Потому что люди неправы, – пожал плечами шут. – Потому что человеческая благодарность коротка, как коротки человеческие жизнь и память. Наверняка первые люди были благодарны вам за право жить рядом с вами… Собственно, не рядом, а всего лишь возле. Вы никогда не снисходили до людей. Уступали немного и презрительно поворачивались спиной. И постепенно людям надоело быть благодарными вашим спинам. Я не говорю, что это правильно, Гарвин, но это есть. Ты спроси Лену, по-прежнему ли она любит эльфов.
– Люблю, – ответила Лена напряженному взгляду Гарвина. – Только жалею. Из-за безвыходности вашей жизни. Из-за того что вы не можете объединиться не для войны, а для мира. Почему нигде мы не видели государства эльфов? Ведь есть и маленькие страны, и их размер не мешает им быть независимыми. Почему нет страны эльфов? Нет короля эльфов? Почему Владыка – это легенда во многих мирах? Почему вас объединяет только война – и то ненадолго? Вы индивидуалисты, Гарвин. Прости, у вас просто нет общей идеи.