Страх

Христофоров Игорь Николаевич

– Я ничего не говорил, - вроде бы громко произнес Тулаев, но рев музыкальной заставки на телевизоре заглушил слова.

Пудовый кулачище рассек воздух, и Тулаеву пришлось до боли в пояснице прогнуться, чтобы уйти от удара. Второй замах оказался еще резче. Костяшками пальцев верзила попал по пачке в кармане Тулаева, и испуганно щелкнувший диктофон привел в движение ленту.

Дальше отступать было некуда. Спина ощутила могильный холод стены, проход влево закрывали столики, справа бруствером дыбилась дубовая стойка бара.

Странно, но ощущение ущербности куда-то исчезло. Тулаев словно бы отшвырнул ее от себя во время этих двух резких уходов от ударов.

Верзила со слоновьим грохотом шагнул навстречу и тут же удивленно вскинул глаза влево. Туда, в стекло яркой витрины, заставленной банками пива и коробками конфет, кувыркаясь летела бутылка коньяка, брошенная Тулаевым. Не став досматривать конец полета, верзила повернул голову к загнанному в угол врагу и охнул от удара стулом по лбу.

Перед его глазами качнулась стойка бара, пунцовое лицо коротышки с редкими волосами на голове, тяжелая присобранная штора на окне, и он с грохотом переворачивающегося паровоза рухнул на столики.

Страх бросил Тулаева через лежащего верзилу к двери, но уже в прыжке у него как-то странно осеклось дыхание. Он жадно, по-рыбьи, хватанул воздух ртом, все-таки разглядев, что попал под удар какого-то нового, только что вошедшего в бар лысого человека, и тут же что-то тупое и злое впечатало его в темноту.

– Отпрыгни от фрайера, шнырь!
– омертвил серебряный крест

занесенную гостем для удара ногу.
– Я что сказал!

– Я - шнырь?!
– побагровев, повернулся к сидящему парню всем

корпусом обидчик Тулаева.

– Грузи своего кента и хиляй отсюда, - уже тише сказал серебряный крест.

Он все так же смотрел на любимого бородача, будто запоминал его на всю оставшуюся жизнь.

– Да сам ты...
– хотел гость обозвать мужика позорным зековским словечком "шнырь" и вдруг осекся, наконец-то разглядев крест.

По былинным рассказам паханов зоны, в которой он торчал в последней "ходке", точно такой крест носил только вор в законе, державший в своих руках Сибирь. Может, это был и не он, но поднимать руку стало как-то боязно. За царапину на лице вора в законе его бы пристрелили уже завтра на рассвете.

– Грузи и вали, - угрюмо повторил серебряный крест.

– Мы - местные, - еле выжал гость.

– Сам знаю.

– Не надо отдыхающих трогать, - с учительской нравоучительностью вставил малиновый пиджак.
– Усек?

Гость молча приподнял под мышки верзилу и выволок его на улицу, точно мешок картошки. Ноги здоровяка, обутые в дорогущие туфли сорок восьмого размера, безвольно раскачиваясь, по пути задели тычком голову Тулаева.

А тот лежал без сознания. Он так и не увидел злого, сжигающего взгляда, брошенного на его затылок холодными, мертвецкими глазами своего обидчика. Он так и не услышал, как щелкнул на груди под удар двери

диктофон, докрутивший пленку до конца.

31

– Ты его не минералкой поливай, а в пасть водяры плесни, - хрипло произнесла тьма.

Веки Тулаева стали чуть сильнее, чем за секунду до этого, и впустили в глаза свет. Перед ними плавало в мути что-то красное в обрамлении оранжевого.

– Может, дежурного врача вызвать?
– испуганным женским

голосом спросило это красно-оранжевое.
– Он же в соседнем корпусе.

– И так оклемается.

– О-о, глаза открыл! Вам лучше?

Красное отслоилось от оранжевого и стало губами. Над

Тулаевым висело лицо барменши, а справа стоял мужик в малиновом пиджаке. Превозмогая тошноту, Тулаев сел и обернулся. Кавказцев смело из бара неизвестным ветром, а серебряный крест все так же сидел за столиком. "Абсолюта" с бородачом перед ним уже не было, и он смотрел на Тулаева таким же запоминающим взглядом, как и на бутылку совсем недавно, словно другого взгляда у него вообще не существовало от рождения.

– Отведи его в номер, - приказал малиновому пиджаку серебряный крест.

– Вы в каком корпусе живете?
– простонала барменша.

Никакого номера у Тулаева не было. На ночь он остался на свой страх и риск, намереваясь переночевать в холле приемного отделения.

– Я сам дойду, - переборов себя, все-таки встал он.

Перед глазами качались лица, шторы, стойка бара, яркая витрина. Он удивленно собрал именно на ней резкость взгляда и наконец-то рассмотрел, что брошенная им бутылка коньяка не долетела до витрины, а упала, вдребезги разбившись, на пол.

– Сколько я должен?
– глухо, как будто кто со стороны, спросил он.

– Ничего... Ничего не должны... Коньяк - это такая мелочь. Главное, чтобы начальство санатория ничего не узнало. Мы же здесь арендуем у них...

– А где?..

– Что вы имеете в виду?

– Где эти... ну, которые меня?..

– Они ушли, - грустно покачал головой над столом серебряный

крест.
– И мы когда-нибудь уйдем... Навсегда... С концами...

– Эти... которые буянили... они - местные, - пояснила барменша.

– Из Марфино, кажется.

– А как они... сюда?..

– Так в заборе же дырок полно. И на мосту через пруды

перелезть через ограждение очень легко.

– На мосту?
– удивился Тулаев, ощупывая гудящую голову.

– Да-да, на мосту. Его еще граф Панин построил. Или

Голицын. Я уж и не помню.

– Это такой с колоннами, на въезде?
– кажется, вспомнил под нестихающий гул в ушах Тулаев.

– С колоннами, - подтвердила она.
– Красивый такой, из

красного кирпича.

– Дай нам еще флакон "Абсолюта", - поставил на стойку уже осушенную бутылку малиновый пиджак.
– Ночь только начинается.