Стойкость
Шрифт:
Я не могу думать ни о чем другом, пока принимаю душ и одеваюсь. Каждую минуту я думаю о том, чтобы бросить всё и пойти к Эллисон. Но я этого не делаю, потому что понятия не имею, что бы я сказал или сделал. Я думаю, что мы закончили. Это хороший признак того, что она не хочет, чтобы я что-то говорил или делал. Я подхожу к кровати Эллисон и кладу один из своих пистолетов и новую коробку патронов на тумбочку.
– Я оставлю тебе свой глок на всякий случай.
Солнце встает, и я вижу, что она не спит, но предпочитает не отвечать. Я ненавижу,
– Думаю, мне следует вернуться в свою квартиру.
Что-то внутри меня разрывается, когда я слышу, как она произносит эти слова. Она меня не бросит. Я не собираюсь ее бросать. Я переворачиваю Эллисон на спину и прижимаю ее, удерживая руки над головой. Я опускаю свое лицо к ее, так что мы смотрим друг другу в глаза.
– Нет.
Одно слово. Одна команда. Одно намерение. Я хочу трахнуть ее. Я должен сделать это. Но у меня нет времени. Жаль, что я не могу сказать "к черту клинику" и остаться с ней в этой постели на весь день.
– Я буду дома в семь. Будь в этой постели голой и жди меня, потому что я буду трахать тебя, пока ты не поймешь, почему возвращение в квартиру - последнее, что ты собираешься сделать.
Ее дыхание прерывается, и она извивается подо мной, кусая нижнюю губу. Она заводится. И я собираюсь использовать это, чтобы напомнить ей, почему она никуда не уйдет. Я ползу вниз по ее обнаженному телу, целуя каждый дюйм.
– Будь.
Поцелуй.
– В.
Поцелуй.
– Этой.
Поцелуй.
– Кровати.
Поцелуй.
– Голая.
Поцелуй.
– И.
Поцелуй.
– Жди.
Поцелуй.
Я приближаюсь к ее лобку и впиваюсь пальцами в ее бедра, чтобы удержать ее на месте, когда оставляю поцелуй.
– Скажи мне, где ты будешь, когда я вернусь домой сегодня вечером.
– В этой кровати.
– И как же ты будешь лежать в этой постели?
– Голая и ждущая.
– Хорошая девочка. Потому что мой язык будет смаковать твою киску, когда я вернусь домой сегодня вечером.
Я оставляю один долгий медленный, жесткий поцелуй на верхней части ее щели.
– Мне нужно идти, детка, или я опоздаю.
Эллисон громко стонет .
– Это. Было. Жестоко.
– Ммм. Может быть, но, по крайней мере, я знаю, что ты будешь здесь ждать, чтобы получить то, что тебе причитается.
Я переворачиваю ее так, что она лежит лицом вниз и шлепаю ее по заднице.
– И когда я закончу с твоей задницей, ты никогда больше не будешь угрожать мне, что бросишь меня.
***
Акушерка, к которой меня сегодня приставили, ведет себя скорее как моя тень, стоя у меня за спиной и оглядываясь через плечо.
– Вы должны надавить на промежность и контролировать выход головки, чтобы предотвратить разрыв ее старого шрама.
Блядь. Я сижу на табуретке между ног этой
– Вот так?
Я ставлю руки так, как велит доктор Маккой, и в тот же миг пациентка кричит, что ей надо тужиться.
– Именно.
Будущая мать оттягивает назад свои ноги и толкает ребенка следующей схваткой.
– Боже. Такое давление.
О боже, она так кричит. Блядь. Блядь.Блядь. Я собираюсь принять роды. Я не имею права этим заниматься. Я - часть преступной организации. Мы лжем. Мы воруем. Мы жульничаем. Мы убиваем наших соперников. У меня грязные руки. Я по грудь в грязи. Я не имею права быть частью чего-то такого особенного, как рождение ребенка в этом мире.
– Если она будет давить слишком сильно, головка быстро пойдет и разорвет шрам. Положите руку на макушку ребенка и контролируйте скорость. Притормозите её.
Я осторожно надавливаю на макушку ребенка.
– Вот так.
Появляется головка ребенка, и акушерка учит меня отсасывать из носа и рта, прежде чем проинструктировать меня о родах плеч. Через мгновение тело ребенка выходит наружу, и он делает свой первый вдох, прежде чем начинается плач. Мои руки дрожат, когда я перерезаю пуповину. Я помогал во всех видах травм, и мои руки никогда не были такими трясущимися.
– Пуповина крепкая.
– Так все говорят, когда режут в первый раз.
Акушерка похлопывает меня по спине.
– Швы не нужны. Хорошая работа, доктор Брекенридж.
Я поздравляю пациентку и ее мужа, а затем иду в раздевалку, чтобы переодеться перед уходом. Я сажусь на скамейку и размышляю о том, что только что сделал. Я принял роды. Это было самое страшное и самое удивительное, что я когда-либо делал в своей жизни. Я сделал хорошую работу. И мне, возможно, даже понравилось это делать. Муж пациентки был так счастлив. Вне себя от восторга. Он не мог перестать целовать свою жену и говорить ей, как сильно он ее любит. Неужели это так у всех? Даже у членов братства? Неужели Син чувствовал то же самое, когда Блю рожала мальчиков? Лицо Эллисон - единственное, что я вижу, когда представляю себя в родильной палате, когда она рожает нашего ребенка в качестве моей жены. Но этого не случится, если Эллисон сбежит. Она подарит сыновей и дочерей одному из моих братьев.
Я думаю об этом всю дорогу домой. Эллисон - моя жена. Мать моих детей. А потом я рассматриваю альтернативу. Эллисон как чужая жена. Мать чужих детей. До заявления прав осталось всего несколько недель, но есть время придумать, как заставить нас работать. Я должен. Потому что не думаю, что переживу альтернативу.
Я въезжаю на подъездную дорожку и впадаю в панику, когда вижу черный седан на подъездной дорожке. Кто здесь, черт возьми? Я выскакиваю из машины и бегу к дому. Блядь. Входная дверь не заперта, что приводит меня в еще более безумное состояние.