Столик в стиле бидермейер
Шрифт:
– Я бы купила, – призналась я. – Нет, я вовсе не миллионерша, но красивые вещи люблю. И тут, наверное, если напрямую у людей, подешевле выйдет, чем в московских салонах.
Тетя Нюра ухмыльнулась:
– Не тебе одной эта мысль пришла. Тут две дамочки уже ходили по домам… Купили сервант, столик круглый. Столик красивый, с вышивкой на столешнице.
– Пролетела я, значит, с мебелью… Всегда опаздываю. – Я взяла еще огурчик. – Очень они у вас вкусные!
– Кушай огурчики, кушай. – Тете Нюре была приятна похвала. – А тем дамочкам не завидуй. Мебель им эта счастья не принесет. И без того одна на голову
– Сейчас стерв много, – заметила я. – Это давно уже достоинством считается.
– Может быть, – согласилась тетя Нюра. – Только эта стерва со знаком качества. Ух, как она Людку, у которой столик купила, облапошила! Сынок ее потом долго ругался.
– А где же он был, когда столик продавали?
– Пьяный валялся! А потом они пристройку на лето сдали. Тут все этим зарабатывают: комнаты сдают дачникам, сарайчики всякие…
– А деньги пропивают, – закончила я.
– Так оно и есть, – подтвердила тетя Нюра. – Так вот жиличка им и объяснила, какую они глупость сделали. Да поздно уже было.
Тетя Нюра опрокинула еще полрюмочки, я захрустела огурчиком.
– Ну а та, другая? – Я спросила просто так, чтобы поддержать разговор. – Что ей там мерещится?
– Покойники… Вроде как привидения у воды, где барский дом раньше стоял. На лестнице. – Она вздохнула. – Вот место так место! С историей. Эх… Я ж говорю: тут такая легенда ходит… – Она с трудом подавила зевок. – Любовь, кровь… Дитя-безотцовщина… Ты уж извини, после расскажу.
Соседка явно не рассчитала свои силы в борьбе с зеленым змием. Я была заинтригована, но пришлось мне в тот день остаться без интересной истории.
По средам в деревню привозили бочку с молоком. Я давно привыкла к пакетам, но тут, поддавшись обаянию сельской местности, пристроилась в общую очередь. На меня, как на новенькую, поглядывали с интересом. Я наивно полагала, что эмалированные бидоны для молока безвозвратно ушли в прошлое, остались там же, где и кефирные бутылки с широким горлышком и крышечками из фольги. А вот и нет! Все старушки, как одна, в светлых платочках стояли с такими же бидонами, с каким некогда бабушка посылала меня в магазин. И черные пятна отбившейся эмали красовались на положенных им местах: у горлышка и внизу, около самого донышка.
Через два человека за мной в очередь встала молодая, немного полноватая дама в полосатом полотняном платье. Хорошее платьице, отметила я, явно не с рынка. Лицо у дамы было круглое, глаза тоже, губки бантиком. Ну просто фарфоровая кукла! Наверное, ее так и звали в детстве – Куколка. Со мной в классе училась одна такая…
– Катя! – вдруг воскликнула «кукла». – Тулякова? Это ты?
– Надя Лович? А я смотрю-гадаю, а узнать не могу.
Школа, где мы учились, находилась недалеко от моего дома, а значит – не так далеко и от нашей деревни. Отсюда до центра Вятичей – минут сорок на автобусе. Мы бы и раньше встретились, если бы я так старательно не избегала родного дома.
Надя же в отличие от меня, наоборот, была девушкой домашней. Мы никогда не дружили из-за этой разницы в характерах, но плохого я про нее ничего вспомнить не могла. Ну кроме того, что Надежда относилась к типу женщин, которых я не переношу и даже местами презираю: инфантильных,
Мать Нади, Анна Федоровна, мало у кого вызывала симпатию. Она относилась к тем педагогам, которые на пенсии обычно говорят о себе: «Я была хорошим учителем».
Этот факт не вызывает у них самих ни малейших сомнений. Им даже ни разу не захотелось полюбопытствовать, а что же на самом деле думают о них ученики? Может, это и к лучшему? Пусть уж доживают свой век в неведении.
Мне тоже выпало то ли счастье, то ли несчастье учиться у Анны Федоровны. Она была очень занудлива, не слишком умна и образованна настолько, насколько это было нужно, чтобы не делать грубых ошибок в пределах школьной программы. Сомневаюсь, прочла ли она что-то сверх нее, хотя бы в годы своей учебы. По крайней мере я никогда не слышала от нее ни одной нетривиальной мысли.
Нет, я не собираюсь судить старшее поколение! Совсем нет! У них была жизнь трудная и доступа к информации почти никакого. Просто я сомневаюсь в их праве учить нас. А тем более поучать. Особенно когда нам самим уже под сорок.
Дочь свою Анна Федоровна воспитывала железной рукой.
– Ты виновата! – произносила она чуть что, простирая руку, словно памятник Юрию Долгорукому.
Бедняжка Надя просто сжималась под взглядом матери и покорно молчала.
– А ты здесь что делаешь? – спросила Надя. – Дачу снимаешь?
– Купила дом, – поведала я. – Вот тут, неподалеку. То есть полдома, но вход отдельный. Участок есть. Лето здесь полоботрясничаю, да и зимой буду приезжать.
Надя почему-то испуганно огляделась по сторонам и прошептала:
– Но это же у самой лестницы…
– Роскошная лестница! – восхитилась я. – Мне нравится.
– Да, – коротко ответила Надя. Помолчав, вдруг спросила: – Ты замужем?
– Нет. – И, предвосхищая следующий вопрос, я ответила: – Работала в архиве. Теперь решила устроить себе отпуск. Есть у меня подработка надомная, так что некоторое время могу отдохнуть. Потом видно будет.
Надя пристроилась рядышком со мной в очереди и рассказала о своей жизни. О том, как умер ее отец, – это случилось, еще когда мы учились в школе. О том, как сильно переживала мама.
– Ты знаешь, она не показывала виду. Но на самом деле…
Еще как показывала! Вела себя так, словно мы все были виноваты в этой смерти.
Рассказала, как мама выбрала ей институт, вернее, «поступила» в нужный вуз, как следила за ее успехами. О своем первом неудачном замужестве: женихов у красивой девушки было много, но кандидатуру нужно было в обязательном порядке утвердить у мамы. Наконец нашелся такой. Правда, молодой человек не собирался обсуждать с тещей каждый свой поступок, а потому скоро с Надеждой расстался.