Сто полей
Шрифт:
А Клайд Ванвейлен стоял, окруженный горожанами. Главный интерес суда для горожан был такой, что вчера торговый человек утер нос знатному мерзавцу, а сеньоры тут же стали говорить, что это можно было сделать только колдовством. Точно такие же слухи распускались и о битве у Козьей Реки, когда «третьи стали первыми». Стали, и вот как: первые два ряда рыцарей испугались и убежали, городская пехота пропустила их сквозь щели, врылась в землю острыми концами щитов и выиграла битву.
Горожане были люди рассудительные, колдовства не терпели. При Ванвейлене
Наконец явился советник Арфарра.
Киссур Ятун и Арфарра-советник вышли перед королем и стали друг против друга, один – на яшмовом поле, а другой – на лазуритовом. Каждому под ноги положили стрелу-громотушку, чтоб они говорили только правду.
Киссур Ятун был в бирюзовом кафтане с золотым шнуром по вороту и рукавам. На пластинах боевого панциря были нарисованы пасти и хвосты, и такие же пасти и хвосты, только серебром, были на коротком плаще. Сапоги у него были высокие, красные, а рукоять меча и ножны отделаны жемчугом и нефритом. Арфарра-советник был в зеленом шелковом паллии, глаза у него были не золотые, а розоватые, и было видно, что всю ночь он не спал. Киссур Ятун погляделся в зеркало, усмехнулся и сказал соприсяжнику:
– Я одет достойно, как кукла на ярмарке, а он – скверно, как кукольник.
Тут Арфарра-советник заведенным чином начал обвинять Марбода Кукушонка в похищении и увечьях, нанесенных свободному человеку, послушнику Неревену.
Первым его свидетелем был Клайд Ванвейлен. Ванвейлен взял, как было велено, священный треножник и рассказал, как его друг увидел в храме разбой и поспешил на помощь. А кого, почему били – откуда им знать?
– А что он делал у храма? – спросил король.
– Шел молиться, – удивился Ванвейлен.
Король нахмурился. Вчера заморский торговец не был столь богобоязнен! Вспомнил следы: врет, на треножнике врет! Тысячу, тысячу раз прав советник: надо, надо искоренить нелепые суды, и соприсяжников, и судебные поединки, и ввести правильное слогоговорение, с защитой и обвинением, с юридическим разбирательством и пытками.
А Киссур Ятун улыбнулся и сказал, как велела старая женщина:
– Вы, Арфарра-советник, ошиблись в обвинении! У меня есть семьдесят два соприсяжника, что король называл вас хозяином Неревена, и мальчик носит на руке железное кольцо. Стало быть, он ваш раб, и нельзя обвинять моего брата в похищении свободного человека!
Тут Арфарра сказал, что Неревен – вейский подданный, а в империи рабов нет, а Киссур Ятун поглядел на бывшего наместника и сказал, улыбаясь:
– А я скажу, что в империи нет свободных.
Советник слегка побледнел.
А Киссур Ятун продолжал:
– А еще у меня есть семьдесят два соприсяжника, что Неревен – не только раб, но и колдун. И в свидетели того я беру следы Сайласа Бредшо, которого поволокло к храму с такого места, от которого он не мог слышать происходящего. И еще другое колдовство было в этом деле, и свидетель тому – клинок моего брата, оплавленный, а не разрубленный.
Клайд Ванвейлен закрыл глаза и подумал: «Ой, что сейчас будет!»
А дядя короля, граф Най Третий Енот, наклонился к старому
– Что же, доделали вы гороскоп?
– Нет, – ответил Арфарра-советник.
Король вернулся на возвышение, взял в руки серебряную ветвь:
– Нехорошо королю брать назад свое слово, и если я называл мальчика рабом господина советника, – так тому и быть. И так как мальчик жив и здоров, то за посягательство на чужое имущество род Кречетов должен уплатить владельцу денежный штраф.
И если бы мальчик был крепок и высок, и пригоден в качестве боевого вассала, то по законам наших предков за него полагался бы штраф в десять золотых государей, а если бы он некрепок, но знал ремесло доезжачего или псаря, или другое ремесло, необходимое в знатном доме, то он стоил бы пять государей. Но так как он некрепок и не учен нужным ремеслам, а умеет только читать, рисовать и вышивать, за него полагается штраф в три ишевика. Есть ли еще обвинения?
Арфарра-советник посмотрел на короля, потом на Киссура Ятуна, потом обвел глазами залу и сказал:
– Я не вижу смысла в других обвинениях.
Сошел со стрелы и сел на свое место в совете. Най Третий Енот обрадовался и громко сказал:
– Кто смеет говорить, что король привержен законам империи, где не различают господина и раба!
Это многие услышали.
А в дальнем конце залы стоял хуторянин Зан Дутыш, в латаном кафтане с капюшоном и в конопляных башмаках. Он понурил голову и сказал: «Если государь нарушает законы, вряд ли другие станут их соблюдать».
Его, однако, мало кто слышал, он повернулся и ушел.
Киссур Ятун поклонился королю и потом подошел к советнику. В руках он держал шелковый мешочек, вышитый золотой гладью.
– Три золотых государя, – сказал он, – такой штраф причитается с горожанина или торговца. Наш род – старейший в королевстве, и мы платим тридцать золотых.
Арфарра встал и с поклоном принял мешочек. Дело было закончено. И многие поразились великодушию, с которым король не стал поднимать вопроса о поединке.
Тут выступил вперед господин Даттам:
– Умоляю о милости, – сказал он и протянул ворох разноцветных бумаг.
Король листал бумаги. В первой речь шла о поместье Гусий Ключ, жалованном храму три года тому назад. Храм тогда же отдал поместье Зану Дутышу в лен. Теперь, судя по грамоте, храм уступал Дутышу поместье в полную собственность.
Во второй грамоте, писанной через день, – надо же, как переменчив нрав покупателя, – оный Дутыш продавал означенное поместье господину Даттаму. А в третьей грамоте, меченой следующим днем, Дутыш смиренно просил Даттама, чтобы земля, которую он продал вейцу и за которую, согласно свидетелям, получил сполна деньги, была отдана из милости Дутышу в пользование.