Сто полей
Шрифт:
Бредшо таскал корзины, пока не выворотил нечаянно один из шестов и не запутался в длинной, тонкой и прочной траве. Тогда девушка подоткнула паневу и пошла ему помогать. Кончилось тем, что они запутались оба и стали плескаться на мелководье.
– Ты на всех так прыгаешь или только на Даттама? – спросил Бредшо, осторожно обирая с ее мокрой кофточки шелковые плети.
– Только на Даттама, – сказала девушка, опять по-зверушечьи изогнувшись. – Он так спас мне жизнь.
– Как так?
– Мы как-то ошиблись, и нас окружили. Меня оставили в каком-то курятнике, а сами пошли драться. И мама тоже очень хорошо
Девушка говорила все это, стоя совсем рядом и обирая траву с его шитого плаща.
«Господи, – подумал Бредшо, – ну и светлые детские воспоминания!»
– А вот и он! – сказала девушка.
Бредшо оглянулся. Действительно, на краю обрыва стоял Даттам.
Девушка дала в руки Сайласу затонувшую корзину, и они вдвоем понесли ее к берегу.
Даттам ждал. На руке у него, на зеленой перчатке, сидел белый кречет – королевская птица, которая стоит столько, сколько пять хороших рабынь, птица, которой можно уплатить половину выкупа за королевского конюшего, убитого на ступенях трона.
– Вот, – сказал Даттам, – ты просила птичку – поохотиться.
– Спасибо, – сказала девушка, и взяла корзинку из рук Бредшо.
Даттам смотрел на них со странным выражением лица, и если бы это был не Даттам, можно было бы сказать, что он плакал.
Девочку из посада звали Янни, и чтобы показать ей кречета, Даттам на следующий день с утра отправился на охоту.
Это была грустная охота для Даттама. Охота – это почти война. Это порядки, противоположные существующим, это мир, который лес, а не сад, в который скачут по полям, а не по дорогам. А здесь в этот мир не попасть, здесь вдоль дороги стоят деревянные домики, чтобы человечье дерьмо не пропадало зря, а шло потом на огороды, называемые полями, огороды, где под каждым кустиком риса лежит освященный лист и головка сардинки.
Даттам хотел ехать на лодках в Козью-заводь, где он раньше охотился, навещая Янни. Козья-заводь была проклятым и потому безлюдным местом. Но весной экзарх взял и разбил в Заводи военный лагерь. Третьего дня, получив известия из столицы, командир лагеря, один из любимцев экзарха, всполошился и бросился ему навстречу. Теперь Козья-заводь была пуста, но Янни все равно не захотела туда ехать.
Бредшо и Ванвейлен, услышав о военном лагере в Заводи, значительно и с легким ужасом переглянулись.
Это была грустная охота для Даттама, потому что Янни ускакала далеко-далеко вместе с кречетом и Сайласом Бредшо, а Даттам, из хозяйственных соображений, ехал вместе с пожилым опрятным старостой, приемным отцом Янни. Тут же был и Клайд Ванвейлен. Староста, в простом чесучовом, без излишеств, кафтане, рассуждал о прибыли, полученной посадом в этом году от продажи холстов, праведной прибыли, несомненно свидетельствующей, что тот, кто ее получает, угоден богу; о том, что посад теперь покупает краску от храма, и о том, что новый Сын Небесного Кузнеца придумал замечательную вещь: завести книжечки, наподобие расходно-приходных,
Тут Даттам вспомнил, как двенадцать лет назад люди этого человека, которого звали тогда тысячником Маршердом, два дня пороли, в свое удовольствие, реку Левый Орх, потом разрушили дамбу, спустили воду, нашли в озерной тине огромного слепого дельфина-сусука, приняв его за речное божество, зажарили и съели.
Даттам глядел вокруг, на поля и и огороды, и страшная тоска сжимала сердце, и он чувствовал себя так, как чувствовали воины-оборотни Марбода Белого Кречета, погибая под стенами Ламассы; как старый дракон, который сам породил маленького человека, пастушка Хоя, и сам отдал ему в руки чудесный меч.
«Да! – думал он. – Твой сын не подарит невесте белого кречета – канарейку он ей подарит, канарейку в клетке, и еще с упоением будет хвастаться, как удалось выторговать у продавца два гроша. Праведное стяжание! Да плевал я на стяжание, если оно праведно!»
Даттам глядел вниз, с желтого холма, на опушку болотца, где вместе с Янни прыгал по кочкам Сайлас Бредшо. Месяц назад, в одном из замков, на рассвете, рабыня и колдунья сказала чужеземцу во всеуслышание: «Знаешь, твоя жена будет самой счастливой!»
Для этого, впрочем, не надо было быть колдуньей.
Даттам склонил голову, прислушиваясь к разговору между старостой Маршердом и Клайдом Ванвейленом. Бывший тысячник хвалил экзарха за милость, – тот часто звал людей из посада и советовался с ними относительно будущего.
– А нельзя ли чего получше советов? – спросил Ванвейлен.
– Что же лучше? – сказал староста и оправил кафтан.
– Чтобы вы выбирали людей, которых отправляют к экзарху, и чтобы их мнение было для экзарха не советом, которого он волен и не слушаться, приказом. Делают же так в городах за голубыми горами.
– Ба, – сказал Маршерд, – враки.
– Почему враки? Или вы не слышали о таких городах?
– Ну вот и брешут, рассказывают то о людях с песьими головами, то про море, обратившееся в лед.
– Это опасно, – сухо сказал Ванвейлен, – считать брехней то, что не видел.
– Почему же не видел? – удивился Маршерд. – Каждый день вижу! У провинции две головы и те никогда не могут договориться. А если в ней будет сто голов?
А старая Линна сказала:
– Новый дворец государя стоил, говорят, двести рисовых миллионов, всех поскребли. А если в стране сто голов, – так, стало быть, сто дворцов и соскребут в сто раз больше!
– Однако, – раздраженно заметил Ванвейлен, – я понимаю, вы двенадцать лет назад не за свободу дрались, но ведь многоначалие у вас было.
Маршерд согласился, что при восстании, точно, бывает многоначалие.
– Однако ж, это, знаете, если постоянное восстание станет образом правления…
На том и порешили.
Перед обедом Даттам зашел в кухню, где мать Янни, нагнувшись, мыла и так чистый до блеска пол.
– Тетушка, – сказал Даттам, – время сейчас неспокойное. Лучше было бы Янни жить у меня.