Сто полей
Шрифт:
Ночью шестого дня Ванвейлен услышал осторожный шепот. Высунул нос за дверь: на него вопросительно поглядел вооруженный стражник. Ванвейлен вернулся обратно, прокопал дырочку в плетеном окне: за бортом плескалась лодка, люди бегали с тихим звяком.
Ванвейлен сел за столик, сжал голову руками.
Несомненно, господин экзарх знал про корабль, раз велел арестовывать чужестранцев. Несомненно, он попытался скрыть это знание от храма. Но что там за возня? Экзарх ли проведал о «купцах с Западного Берега» и приказал их схватить? Или Даттам проведал о корабле и утром накормит землян снотворным,
Ванвейлен провел бессонную ночь, на рассвете опять прокопал дырочку: напротив была голубятня, молодой монашек доставал из нее проснувшегося почтового сизаря.
Вскоре появился Даттам.
– Собирайтесь. Сайлас и вы едете с нами. Остальные поплывут дальше, прямо в мое поместье.
«К черту, – подумал Ванвейлен, – все к черту. Все расскажу!»
– Что случилось? – спросил он спокойно.
Даттам сунул ему в руки бумагу и вышел. Ванвейлен взглянул: это был манифест государыни Касии, то есть ее сына. Строчки запрыгали в глазах Ванвейлена. «В соответствии с желанием Неба и волей народа… Я, малолетний и лишенный достоинств… Узурпатор, нарушая установленную гармонию, развращая верхи роскошью и обирая народ… дабы девять сторон света были чисты, наказания умерены и нравы – благочестивы… дабы воистину не было бы ни „твоего“, ни „моего“…»
Когда Ванвейлен поднялся на палубу, Арфарра и Даттам пререкались, явно выбирая лучший маршрут.
Палубу застилали красным: траур по умершему государю. Даттам, однако, не позаботился переодеться.
– Великий Вей! – сказал Ванвейлен. – Что случилось в столице?
– Ничего, – ответил Арфарра.
Сзади фыркнул Даттам.
– Это ничего обойдется нам в пятьдесят миллионов.
Даттам, разумеется, говорил о деньгах, не о людях.
– Зато, – безмятежно ответил Арфарра, – не будет никакого сомнения, кто воистину предан государю Харсоме.
Ванвейлен еще раз перечел указ вдовствующей государыни. Из-за ужаса, пережитого только что, он не мог удержаться:
– Однако, господин Арфарра, ваши взгляды и взгляды государыни Касии вполне совпадают?
Бывший наместник Иниссы только поднял брови:
– Мало, – сказал он, – говорить правильные слова, надобно и поступать правильно. Я уже говорил и еще раз повторю: женщина на троне, – хуже бунтовщика, оба думают не о благе государства, а о том, как сохранить незаконную власть. Истинный государь создает умиротворение и покой. А что создала государыня Касия? Дворец, который стоил два урожая и сорока тысяч жизней? Новую моду на шляпу «шестикрылая бабочка»?
Сзади нервно рассмеялся Даттам.
– К тому же, уважаемый советник Ванвейлен, можете быть уверены: государь Харсома опубликует в точности такой же манифест.
Через час тридцать всадников высадились на пристани города Шемавера: никто не расспрашивал их и не требовал подорожных. Подорожных не требовали по простой причине: город был пуст, и каменная стела, более грозная, чем предупреждение о радиационной опасности, заботясь о людях, запрещала селиться ближе, чем в двадцати иршахчановых шагах. Ванвейлен осведомился у Даттама, чем вызвана государственная забота.
– Шемавер, – последняя ставка бунтовщика Бажара, – спокойно ответил тот.
Ванвейлен осклабился.
– Небесного Кузнеца? Это у которого не было ни бедных, ни богатых, как и подобает в идеальном
– Да, богатых и бедных не было, – кивнул Даттам. – Были только избранные и неизбранные.
Они быстро ехали через руины: городской храм на площади правосудия был цел, а сама площадь колосилась искупительным ячменем, и поле было значительно ухоженней, чем поля в деревнях, которые миновали баржи.
– Да, – сказал Ванвейлен, – теперь вижу, что поля в империи действительно плодоносят по личному приказу государя.
Даттам осклабился.
– Имейте в виду, – сказал он, – господин экзарх был милостив, и обещал Бажару прощение. Рассказывают так: сдавшийся мятежник выехал из города и сел у ног Арфарры. Тот стал ему ласково пенять на грех: измену государю. Тут Бажар вскочил и закричал: «При чем тут грех? Просто мне не повезло, а иначе бы ты сидел у моих ног. Сила и деньги – вот что решило вашу победу!» Тут Арфарра опечалился и сказал: «Наследник приказал оставить тебе жизнь, но я, на свой страх и риск, ослушаюсь его. Ибо таких как ты, приходится убивать за невежество в назидание другим». И кликнул палача.
Ванвейлен холодно осведомился:
– Это правда, Даттам, что вы тоже сражались вместе с Бажаром?
– К этому времени я сражался не вместе с Бажаром, а против него.
Ванвейлен ехал по улицам и вертел головой. Это был четвертый город империи, через который он проезжал. Первый – Западная Ламасса – был покинут по приказу государя Аттаха, Исправителя письмен. Второй – Золотой Улей – превратится в лес. Третий – королевский город Ламасса. Ламассу брали варварские войска триста лет назад, Шемавер брали правительственные отряды, и разница между буйством варваров и государственной предусмотрительностью была, действительно, весьма наглядна.
Князь Ятун, бравший Ламассу, принес городских парламентеров в жертву храмовому знамени и поклялся не оставить в городе ни одной живой мангусты. Взял город и, потрясенный его красотой, приказал исполнить клятву буквально: мангуст – истребить, а больше ничего не трогать. В ойкумене мангуст не истребляли и здания не громили: все камни были аккуратно сняты и увезены в неизвестном направлении. Город лежал в траве, как гигантский хрящ вымершей небесной рыбы Суюнь, из гигантских лопухов выпирали позвонки фундаментов и ребра упавших колонн.
Арфарра пошептался с Даттамом и поскакал к храму городского божества. Даттам, чуть заметно усмехнувшись, дал знак следовать за ним.
Господин Даттам сел на солнце у входа в храм, вытащил из переметной сумы сафьяновую книжечку и стал считать. Господин Арфарра, который брал город двенадцать лет назад, плакал и молился в боковом пределе. Ванвейлен молча оглядывал стены храма: на стенах шла городская жизнь: дома цеплялись друг за друга стрельчатыми арками и крытыми галереями, гигантская толщина стен терялась за лесом колонн, на которых зрели золотые яблоки и серебряные свитки, резные лестницы вели к управам и небесам, башенки снисходительно грозили правонарушителю пальцем, в цеховых садах бродили олени с золочеными рогами, ребра стен едва проступали сквозь эмаль, резьбу и чеканку, пестрые пелены статуй развивались по ветру. Дома были разряжены, как женщины, скоморохи и бабочки, буквы выглядывали из акантовых завитков, слагаясь в нравоучения, и чиновники, в соответствии с требованиями самого строгого реализма, были вдвое выше простолюдинов.