Сто лет

Вассму Хербьёрг

Я снова переезжаю к тете Ольге и дяде Хильмару. У них тоже свой дом с садом. В доме много полок с книгами. Почти все книги назидательные, но у них в доме хотя бы нет никакой скорби. Я начинаю писать сочинение, которое мне задал учитель Нистад.

Мы ездим на поезде в Осло. Поезд намного лучше, чем самолет. Ему некуда падать. Я вижу в Осло королевский дворец, музеи, ратушу и широкие улицы. У меня второй раз приходят месячные, Йордис предупредила меня, чтобы я была к этому готова. Мне никогда к ним не привыкнуть, противно быть такой грязной.

Я боюсь сказать об этом тете Ольге. Просто слежу, чтобы сменная прокладка всегда лежала у меня в сумке. Ведь в таком большом городе где-то должны быть уборные.

Мы ходим пешком и ездим на трамвае. Я верчу головой по сторонам. У меня нет слов. Мир совсем не такой, каким я его себе представляла. В начале вечера мы идем в Фрогнер-парк. Раньше я видела его на открытках и слышала о нем от Йордис и Элиды. Но все равно оказалась неподготовленной к тому, что увидела.

Аллея. Ветер. У старого дома стоят рядом три больших дерева. Там, наверху, их кроны смешались друг с другом. Это похоже на небесный лес. Я всегда думала, что такие высокие деревья бывают только в джунглях, где жил Тарзан. Но, конечно, должна была это знать. Я откидываю голову назад и тяжело дышу. Кузина убегает вперед и зовет меня. Я не обращаю на нее внимания.

Как это возможно? Чтобы деревья, которые стоят на одном месте, дорастали до неба?

Сто лет.

Стоят и растут.

Качаются на ветру и шелестят свои песни.

Дедушки, бабушки и дети умирают, а большие деревья — нет.

У них облетают листья и вырастают новые.

Ветви упираются в небо. Корни уходят глубоко в землю.

Дерево появляется из земли, тянется вверх, вверх — в вечность.

Я подхожу к ближайшему дереву и пытаюсь обхватить его руками. Но моих рук не хватает. Забыв о том, что я фрёкен, я хочу залезть на дерево. Обхватить ствол руками и залезть на него. На самую вершину. Я стою под деревом, и мое желание так сильно, что я верю, будто у меня это получится.

Потом я вспоминаю, что я — фрёкен и что у меня месячные.

Я плачу и не могу этого скрыть.

И скольжу вниз по его грубой коре.

Пока не опускаюсь на колени.

Перед деревом.

Когда я возвращаюсь домой, онвстречает меня в Сортланде. Йордис с младшей сестренкой гостит в Крокбергете у дяди Карстена и тети Мари.

Онговорит, что я выгляжу совсем взрослой. Из-за этого все кажется мне грязным.

Я спрашиваю, когда идет автобус. Автобус уже ушел. Мы переночуем в гостинице.

Я отказываюсь заходить в номер. Онвталкивает меня внутрь и запирает дверь на ключ. Я пробую открыть дверь, она не поддается.

Я думаю о высоких деревьях.

Но они выглядят такими грязными.

Я оставляю их там, где они растут. В Фрогнер-паркс.

Ведь что-то должно остаться и на потом.

И я падаю. Но не на колени.

Утром меня в гостинице нет, и онсердится, потому что емупришлось искать меня по всему Сортланду. Он покупает мне книгу в книжном магазине. Мне стыдно, оттого что я не могу ее выбросить. "Фрёкен Детектив".

Онспрашивает, как было

в Осло. Я не отвечаю. Осло грязный город, на него неприятно смотреть. Сочинение лежит в чемодане, оно совершенно бесполезно. Я не могу отдать его учителю. Высокие деревья больше мне не принадлежат.

Желтый блокнотик лежит в жестяной коробке под камнем.

Я поднимаю какую-то бумажку. Чек из магазина. Я сажусь и пишу на нем толстым карандашом, подаренным мне дядей Хильмаром. Строчки бледные, но видны хорошо.

Убить, убиваю, убила.

В автобусе я отдаю емуэту бумажку.

Меня трясет вместе с сумкой, висящей у меня на плече, но я сижу сразу за шофером.

Меня занимает вопрос о смерти, о том, как она распорядилась моими родственниками. Говорю себе, что смерть неестественна. Что она — извращение или незрелый взгляд на жизнь. Элида говорит, что мы — везучие, потому что в нашем роду живых больше, чем мертвых. А она знает, о чем говорит.

Я не была с Элидой, когда она умерла от старости. С нею была Йордис. Она умеет обращаться с умирающими. Ее зовут, когда умирает кто-то даже не из нашего рода. Она была рядом, когда умирали тетя Висе и бабушка Ольга. Но не потому, что ей это нравится. Просто она чувствует себя избранной. Словно долго к этому готовилась. Ей ничего не стоит свернуть голову шестерым котятам так быстро, что моя младшая сестра на кухне не успевает даже встать с горшка. Когда я вижу, как Йордис потрошит рыбу, мне кажется, что она колдует.

Однажды онприносит с охоты раненого зайца, заяц еще живой. У негослишком нежное сердце, и онпросит Йордис наложить шину зайцу на лапу. Йордис не отвечает и одним движением сворачивает зайцу голову. Онпоздно понимает, что случилось.

Я часто думаю, что, если бы я была такая же ловкая, как Йордис, егобы тут не было. Когда мне кажется, что выход найден, случается переполох. Я видела, как заряжают ружья. Йордис тоже хорошо стреляет, но охотиться она не любит.

Однажды я снимаю со стены ружье, заряжаю его и кладу под перину на синей кровати. Выстрелить мне так и не удается. Потому что онкричит, что кто-то снял со стены ружье. Они с Йордис ищут ружье. Находит ружье он. И говорит Йордис, что оно стояло в чулане, спрятанное за ее хламом.

Наверное, можно считать, что все кончилось благополучно. Потому что ружье нашел он. С тех пор онвсегда запирает его в шкаф у себя в кабинете.

Человек не каждый день получает предупреждение о своей смерти.

Так что я спасена.

Много лет спустя, осенью 1985 года, я сижу у смертного одра Йордис в Радиумгоспитале. Она весит сорок два килограмма и в последнюю неделю уже не может со мной разговаривать. Раньше у меня для этого было достаточно возможностей. В течение многих лет. Поговорить с нею. Все рассказать ей. Спросить.

Почему я никогда не спросила у нее, что она знала? Что видела?

— Мама, ты знала об этом? — могла бы спросить я у нее.