Стихотворения

Бурлюк Николай Давидович

Марусе («Когда был жив и молод…»)

Op. 15.

Когда был жив и молод Была весна ясна, Но ныне труден молот Он жмет на рамена;   Кругом так много близких,   Но братьев — никого…   Одни собвеев визги   Корявою ногой Прорвали перепонку И слух мой онемел…   Одною счастлив женкой —   Она любви удел.

Размышленья час

Op. 16.

Сумерки свод превратили в палитру художника, Тучи задумчиво сини, палевы пятна заката. Сердце у вечера стало покорным заложником, Прошлым

забылось, мечтает о бывшем когда-то. Я простоявши Нью-Йорке так долго, не видел простора, Только стальные размеры, только охваты цемента… Жизнь беспрерывно тянулась кремнистую гору, В счетах скупого на корку упавшего сента. Прошлое знаю и разуму прошлое мило; То что случится надолго неймет воображенья — В младости верил, и сердце ударом частило, Рвалось грядущее, мир и в его достиженья… Но теперь дорожа, утоляю я жажду текущим, Медленно жизнь изучая глотками Стал я философом, дубом кряжисто растущим, Что размышлений потока любим облаками.

1928 г.

Прием Хлебникова

Op. 17.

Я старел, на лице взбороздились морщины — Линии, рельсы тревог и волнений, Где взрывных раздумий проносились кручины — Поезда дребезжавшие в исступленьи. Ты старел и лицо уподобилось карте Исцарапанной сетью путей, Где не мчаться уже необузданной нарте, И свободному чувству где негде лететь!.. А эти прозрачные очи глазницы Все глубже входили, и реже огня Пробегали порывы, очнувшейся птицы, Вдруг вспомнившей ласку весеннего дня.. И билось сознанье под клейкою сетью Морщин, как в сачке голубой мотылек А время стегало жестокою плетью Но был деревянным конек.

Этюд на Брайтон-Биче

Op. 18.

Обворожительно проколота соском Твоя обветренная блузка! Изображу ль своим стихом, Что блузка бюсту была узкой… К тому же бризовый порыв Подувший резво океана Пошире душку приоткрыл, Чтоб встречных стариков изранить…

«Я вижу цели, зрю задачи…»

Op. 19.

Я вижу цели, зрю задачи — Я презираю златозвон, Что по сердцам банкрутским скачет, Не находя отметки «Вон» —   Я друг, заступник слабых, бедных;   За них словесный поднят жест;   Средь криков оргии победных   Мои слова не знают: лесть! Пролетарьята редкий воин, Поэт — словесный метеор Он удивления достоин, Когда слепит буржуя взор.   За мной не шли толпой зеваки,   Для избранных ковался стих   Острей испанские навахи   И вточь она — ударно лих!.. Я был когда-то, был в легенде Свирепо растянувши лук; Восточно выспренним эффенди, Надев цветистый архалук;   Но ныне потонул асфальте   Я, катастрофы краснознак.   Теперь затеряна спираль та,   С которой сросся так!

«Я сидел темнице смрадной…»

Op. 20.

Я сидел темнице смрадной Луч где солнца косоглаз И внимая жизни стадной Чрез скупой тюремный лаз   Я последним в целом мире   Был малейшим всех чудес   Изнывал под тяжкой гирей   Вздувши к жизни интерес Я был крошкою ничтожной Полуслеп и полуглух Когда жертвой невозможной Раздирали деве слух   Когда тявкали на лирах   Изжевав в губах сосец   Поскоком гнались вампира,   Там где выплакал свинец Где сухотки тяжкой ночью Волчья

стая пьет тоску Звезды брызнут многоточьем На небесную реку   Где в челнок садится месяц   Чтобы плыть над стадом риг   Где так много интереса   Ветер с лиственниц остриг Голубым крылатым другом Ты из мира в каземат Подлетишь, крылом упругим Станешь душу обнимать.   Скажешь тихо очень тихо:   Ты в тюрьме, но я с тобой…   Жди! примчится смерти вихорь   Унесет тебя с собой!

Два изречения

Op. 21.

Большая честь родиться бедняком!

* * *

Женатый смотрит на Жизнь из-за спины женщины.

«Послушай, девушка, что так гордишься юнью…»

Op. 22.

Послушай, девушка, что так гордишься юнью… Ты видишь там клюку и тусклый гроб?.. Краса твоя теперь подобна полнолунью, Где роз уста и грудь торчит как короб.   Но время не стоит и красота завянет,   Ведь и луну уродует ущерб.   И трещины безжалостно на стане   Наложат свой отвратогерб. Потухнут очи, побелеют кудри, А вместо грудеваз отвиснут черепки И будешь ты стоять в чужом румяном утре Ущербною луной спешащею зайти.

Книга надписей и записей

На улице

Op. 23.

Улица целая Улица Целуя За Целковый Целуя за доллар Не дешевка А товар Торговка Мясом Собственным бедра; Кто плясом На матрац одра Так просто Над помостом Махать хвостом Вот здесь Он весь Стихами некрофил Любви могила Страстей Атилла.

«Я хотел позабавиться прозой…»

Op. 24.

Я хотел позабавиться прозой А вышли стихи Неведомой метемпсихозой Трудом сохи.

«Эти строки идут стенке косо…»

Op. 25.

Эти строки идут стенке косо, Косой глаз или левша, дамским задом или торсом Они наброшены спеша? — Я живу во имя размножения! — Где же твой приплод? Жизнь подобна умножению — Стар ты или молод.

«Ваши профили истерты, безобразны……»

Op. 26.

Ваши профили истерты, безобразны… Груди впали, ребра просят счет. Позабавимся игрой своеобразной — Нам не нужен будет круглый год.

Весна («Ты полон был весенним обаяньем…»)

Op. 27.

Ты полон был весенним обаяньем в ковре весны Перед небес архитектурным зданьем, где сны косны. В цемент, в известк… в па. тин… зажаты дни… В толпу, в табун или флотилию Я устремлюсь Чтобы случайному насилию Подвергнуть гнусь.

«От красотки до сортира…»

Op. 28.

От красотки до сортира Шаг один Одна мера, доза мира Вес и клин.

«Негр упал во время пересадки на асфальт…»

Op. 29.

Негр упал во время пересадки на асфальт Так ложатся вешние осадки в синий сад В темных и собвея переходах пьяный спал Я его в подземных одах воспевал.

(149 улица и Мот-Авеню станция подземной жел. дороги).