Стихотворения

Бурлюк Николай Давидович

Мухи на носу

Улицы целует цоколь Локоть плотника плотнее на лотке Ветер ретивой ремнем без меры Заигрался. Но в толпе не слышно вздоха Хода мыслей иль догадки Год идет… Шум муж… Мухи. Стол усеян ими Мхи на носу… Не снесу… — А в сенцах кто?.. Дочь станционного смотрителя Что Пушкин целовал…

Аэроплан

Налпореа напор воздушных струй Зов воздуха и авиатор худ Дух бензинный с неба Смотрит Саваофом Семафором для полета Над полями дыни облака Прямо в лоб… Авиатор юн, костляв Рота — ив… Вялый сок Рот ево уверен Не реву,

а смел… Дед отец считали галок на крестах И на крышах хат серых без цветов Дед темнее был отца… не умел читать Но умен Сын летайлой Смелым красным Стал ласточкой —     Эсесесер Ресесесэ

Из раздела «На полке Нью-Йорка»^*

«На улицах могли бы быть картины…»

Op. 1.

На улицах могли бы быть картины Титанов кисти гениев пера А здесь раскрыты плоскости скотины Под пил сопенье грохот топора   Без устали кипит коммерческая стройка   Витрины без конца дырявят этажи   И пешеход как землеройка   Исчез в бетон за бритвою межи…

«Я был селянским человеком…»

Op. 2.

Я был селянским человеком Пахал и сеял и косил Не бегал жуткий по аптекам И не считал остаток сил   Я был юнцом румянощеким   И каждой девушке резвясь   Я предлагал свою щекотку   Мечтая в ночь окончить связь Я был забавником громилой Всего что восхищало люд Я клял для них что было мило С чужих не обольщался блюд   Я был как лев горячесмелым   Мне мир казался торжеством   Где каждый обеспечен телом   Чтоб быть увенчанным бойцом Теперь я стал жильцом провалов В которых звезды не видны Где не споют вам Калевалу Колеса тьмы и вышины   Теперь брожу дробясь в опорка   В длину бульваров вдоль мостов   Необозримого Нью-Йорка   Где нет ни травки ни листов Где ветер прилетит трущобный Неся угара смрад и яд И где бродяги строем злобным Во тьме охрипло говорят   Где каждый камень поцелован   Неисчислимою нуждой   Нью-Йорк неправдою заплеван   Оседлан злобы бородой И если есть миллионеры Буржуев вспухший хоровод То это Вакхи и Венеры Их для еды открыт лишь рот   А ум чтобы измыслить новый   Эксплуатации закон   Рабочим потные оковы   Многоэтажье в небосклон И потому Нью-Йорк так давит И непреклонен небоскреб К людской толпе — житейской лаве Что из поселков он согреб.

«Шараманщик, шараманщик…»

Op. 3.

  Шараманщик, шараманщик   С наивною песней…   Обманщик, обманщик,   Мелодии плесень Заоросишь в подвалы Взведешь во дворцы И слушает малый Румяный лицом   И слушает старый   Изъезженный конь   В Нью-Йорка угаре   В бензинную вонь.

«Толпы в башнях негроокон…»

Op. 4.

Толпы в башнях негроокон Ткут полночно града кокон В амарантах спит Мария Лучезарная жена   Пусть потух я, пусть горю я   В огнь душа облечена   Толпы грустных мертвоокон   Кто их к жизни воскресит Кто пронижет вешним соком Брони тротуароплит Спит прозрачная Нерея В пену пух погружена Я луной в верху глазею Ротозей не боле я…

«Я нищий в городе Нью-Йорке…»

Op. 5.

Я нищий в городе Нью-Йорке Котомка на плечах Я рад заплесневелой

корке У банка я зачах Работаю на фабрике бисквитной И день и ночь кормлю машины ненасытность. Богатства дочь Когда же стрелок копья разом Воткнутся в дыма черных терний Иду кормить свой гордый разум Издельем потных кафетерий Толпа вокруг ярмом насела Милльонных скопищ вал на вал Ведь это город, а не села Где неба вызреет овал Без счета стадо — это люди Жуют смеются вновь жуют И мчатся к злата красной груде Оно для них всей жизни суть Часов неутомимый циркуль Положен времени на карту Придумаешь иную мерку ль Глотать минут и мигов кварту. За эгоистом эгоисты Проскачут вечной чехардой Мошенники подводят чисто Играют злобой и бедой. Где вертикальные экспрессы Вас из подвала мчат на крышу Где звезд туманом скрыто просо И газолином люди дышат.

«Суп за 15 сентов…»

Op. 6.

Суп за 15 сентов Из той картошки что растет Не средь металлов и цементов А там где чист и звучен свод Нью-Йорк как банка с черной мазью А в банках банки слез и мук Здесь снова возродили Азию И здесь иной сгибают лук Из человечьих жил тетивы И пепельницы из голов Здесь бедствий расплелися гривы Эпохи радио- веков. Нью-Йорк — громадный лупанарий Здесь проституток всюду тьма Бедняк здесь много знает арий Пока в уме иль близь ума Бедняк в Нью-Йорке — он профессор Он попращайка вор громила Так много вкруг в толпе ссор Нью-Йорк преступности горнило

«Этой весеннею теплой порою…»

Op. 7.

Этой весеннею теплой порою Мечтать хорошо о зеленых полях Где тешится крыльев широкой игрою Воздушно-республика птах И дрожью сердечной из каменно-града Приветя их бурный порыв Подумать советским рабочим не надо Завидовать вольной возможности крыл.

«Производители самцы…»

Op. 8.

Производители самцы… А рядом —         самки, самки, самки… Для них в столицах все дворцы, А над Дунаем были замки; Для них: рабы, фрегаты, банки и дредноты Они вершители судьбы. Законники словоохоты.

«Охотники на вещие слова…»

Op. 9.

Охотники на вещие слова Охотники за рифмами за мыслью Вам лес:… родная голова Всегда бегущая к бесчислью Сравнений образов аллитераций строк В которых тонет день воображенья Поэт всегда ручеящий игрок Тиранящий слова для наслажденья Как буйный лес разветвились поэты Как сонмы рек поэмы растекались Им нипочем унылый лепет Леты Бессмертьем им возголубела высь Ты скажешь смысла нет в бряцаньи тонких арф Ты скажешь музы хилы тальей… Всей философии значимей девы шарф И половой любви изломы аномалий!

Поэза

Op. 10.

Когда весь город спит в усталой негра позе Луны сквозь дым черствеет хризолит За каждое окно втыкаются занозы Они въедаются сердца заснувших жителей столицы И каждый сон похож тогда на мертвеца А мысль пугливей спящей птицы Весь город спит сложив свои секреты Как жалких медяков скупец копилку А с океана туч лиловые кареты Мнут спящий город вечности подстилку Бульвары, банки, пристани и доки Лежат затоптаны мертвящим лунным светом Которому на солнце есть истоки — Луны сюда он брошен арбалетом. Так и веков забытых тайны и сказанья Так и догадки древних мудрецов Несут в себе засмертные восстанья Противу гнета сгинувших веков. Радости горе и сокровение мысли древне мудрецов Как эхо об умы тысячелетий горы Перешагнут, чтоб снова жить в конце концов…