Стигматы

Фалконер Колин

Ансельм покачал головой.

— Эти священники заставляют меня стыдиться, — сказал он Фабриции.

Они вернулись в церковь. Элионора сидела между отцом Виталем и его спутником, перешептываясь. Ансельм, казалось, не удивился, увидев их там.

— Чего они хотят? — спросила его Фабриция.

— Твоя мать попросила принять консоламентум, — сказал он. — Она желает быть посвященной в Совершенную.

— Но почему?

Он покачал головой.

— Она сказала мне, что

хочет умереть в той вере, в которую верит, и я сказал, что не буду ей мешать. Как же повернулся для нас мир, мой крольчонок! — Она представила, о чем он думает: три года назад он был членом гильдии в Тулузе, с прекрасным домом и дочерью на выданье.

А теперь посмотри.

— Она не хочет ждать смертного часа, чтобы стать совершенной, — продолжал он. — Она говорит, что желает очистить свою душу и жить по Правилу. Твоя мать много лет была еретичкой, Фабриция, ты это знаешь. Она всегда была честной женщиной, а теперь хочет быть еще честнее. — Он оглядел церковь. Он посвятил свою жизнь строительству домов для Бога, таких как этот. Теперь святые, которыми он жил всю свою жизнь, исчезли, крест тоже, погруженный на повозку, которая последовала за священником из ворот. Даже его жена готовилась стать еретичкой.

— Я думаю, это конец света, — сказал он.

LXXIV

Фабриция и Элионора сидели, прислонившись спиной к стене нефа, и смотрели на святых, нарисованных на стенах колонн, на облупившуюся киноварь и позолоту. Это все, что осталось от старых икон. На главном алтаре собралась небольшая толпа вокруг отца Виталя, они стояли на коленях и молились «Отче наш».

— Папа тебя любит, — сказала Фабриция.

Элионора протянула руку и взяла ее за руку.

— Я не хочу причинять боль ни ему, ни тебе. Мне следовало принять консоламентум давно, но я не делала этого ради семьи. Но я исполнила свой долг перед вами обоими, и теперь я должна следовать своей совести.

— Но почему сейчас?

— Я устала от этого мира, Фабриция. Когда-то я думала, что приму консоламентум лишь на смертном одре. Но что, если смерть настигнет меня внезапно, и я не успею? Я не хочу возвращаться в этот мир снова, несмотря на всю радость, что вы с отцом мне дарили.

— Значит, ты станешь священницей, как он?

— Если мы как-то переживем все это — да, я стану «совершенной» и буду проповедовать, как отец Виталь.

Фабриция опустила голову.

— Не понимаю, почему вы с отцом упорствуете в своей римской церкви, в ту смехотворную чушь, в которую они верят. Младенцы, рожденные от дев, и мертвецы, восстающие из мертвых! Разве кто-то и впрямь верит, что эти старые кости снова заскрипят и оживут, когда их зароют в землю?

— Не знаю, возможно, ты права. Но и оставлять папу одного после всех этих лет — тоже не кажется мне таким уж добрым и святым делом, мама.

Элионора сжала ее руку.

— Прошу тебя, Фабриция. Отпусти меня. Душа моя жаждет небес.

Фабриция

поморщилась и отдернула руку.

— Прости, — сказала Элионора. — Я забылась. Как твои раны?

— Немного лучше. — Она сняла рукавицы. И с удивлением обнаружила, что впервые за много месяцев повязки были чистыми. Кровь перестала сочиться.

— Скажешь мне кое-что? Правду? — спросила ее Элионора.

Фабриция кивнула. Она знала, о чем та спросит.

— Эти раны… Ты… ты сама их нанесла… ты сама это сделала?

Фабриция сняла льняную повязку с правой руки. Она поднесла ее к свету, чтобы мать могла видеть.

— Смотри, мама. Рана сквозная. Думаешь, я смогла бы вынести боль даже от одной такой раны? А у меня они на обеих руках и обеих ногах. Зачем бы я это делала? Да и как?

— Распятие — это ложь, — сказала Элионора. — Всякий здравомыслящий человек это знает.

— Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что этого не может быть. Даже в монастыре говорили, что я лгу, а для них крест — это все. «С чего бы ранам Христа появиться на женщине?» — говорили они. Будто я знаю ответ!

Элионора коснулась щеки дочери кончиками пальцев.

— Прости меня за все. Я люблю тебя. — И она положила голову на плечо Фабриции и заплакала.

Но времени на утешения не было. Фабриция почувствовала знакомое подергивание за рукав — на коленях стояла женщина с ребенком.

— Прошу, — сказала она, протягивая младенца. — Прикоснитесь к ней. Исцелите ее…

LXXV

Сначала они послали разбойников и сброд. Филипп стоял рядом с Раймоном на барбакане и смотрел, как они хлынули вверх по узкому перешейку к бургу.

— Стены недостаточно крепки, — сказал он. — Вы не сможете там удержать позицию.

— Я и не собираюсь. Я велел им лишь продержаться как можно дольше, дать лучникам поработать, а затем отступить, когда станет слишком жарко. Если мы сможем задержать их на несколько часов, у них может пропасть охота.

В лагере крестоносцев пели латинский гимн. Должно быть, они пели с большим воодушевлением, раз их было слышно на таком расстоянии. Внизу, в бурге, план Раймона пошел наперекосяк. Он уже видел бои на стенах.

— Святые яйца Господни, — пробормотал Раймон и повернулся к своему трубачу, чтобы дать сигнал к отступлению.

— Возможно, в этом нет необходимости, — сказал Филипп. — Похоже, они и сами все решили.

Жители уже неслись по улицам панической волной мужчин, женщин и детей, старики и медлительные падали в давке. Солдаты Раймона были недалеко позади.

Раймон спустился по лестнице к надвратной башне. Филипп слышал, как он орет на стражников, чтобы те открыли ворота.

Он приготовился к бою. Доспехи старого сенешаля были тесноваты, но хорошо сделаны и сослужат добрую службу: добрая толедская сталь с медными заклепками, стальные перчатки и набедренники, щит, отполированный до зеркального блеска. Он так просто не сдастся.