Стигматы

В пяти лье к западу от Акры,

год от Рождества Христова 1205

Надежда.

Без надежды человеку не выжить, думал Филипп. Лишь она одна не дает смерти показаться желанной. Теперь моя надежда — жена. А Бог и честь выставили меня дураком.

Они отплыли с приливом в воскресенье, в день Господень. Ему предстояло в последний раз увидеть Акру и Святую землю, по которой ступал Иисус, но он не задержал на них взгляда. Лучший друг остался

в неглубокой могиле на склоне холма, у самых стен крепости; остальные верные люди, что отправились с ним в поход, и вовсе не удостоились христианского погребения — их похоронили лишь стервятники да пустынные гиены.

Над водой, гладкой и маслянистой, стелился туман.

Он все еще видел ее лицо. Алезаис, милая моя, любимая.

Один из матросов посмотрел на него.

— Что вы сказали?

Филипп вперил в него тяжелый взгляд.

— Ты ко мне обращаешься?

Матрос коснулся своего чуба.

— Простите, сеньор. Я невольно подслушал. Вы назвали женское имя.

— Да, имя моей жены, — ответил он. — Я представил, будто она здесь.

Конечно, для простого матроса спросить такое у человека его круга было дерзостью. Но Филиппу хотелось говорить, и поведать этому человеку, что у него на душе, казалось лучше, чем бродить по палубе, бормоча себе под нос.

— Брак устроил мой дядя. Я был его подопечным — отец погиб на турнире, когда мне исполнилось десять. В восемнадцать лет дядя дал мне землю, укрепленное поместье и жену. Ей было пятнадцать, и она не снимала вуали все венчание. Мои кузены наплели мне, будто у нее на кончике носа бородавка величиной с грецкий орех, так что, когда она откинула вуаль, я не поверил своим глазам — такое прелестное личико взглянуло на меня. С тех пор я был сражен наповал. Кто-то сочтет меня слабаком, но она — единственная женщина, которую я знал.

— Что вы, сеньор, я бы не счел вас слабаком, я бы счел вас счастливцем. Не многие могут похвастаться, что любят своих жен. Редкое созвездие сходится для мужчины.

— Клянусь, увидь ты ее, ты бы презирал меня за то, что я оставил ее ради этого гибельного места.

Услышав такое кощунство, матрос перекрестился и отвернулся.

На палубе под знаменем со святым крестом собрались несколько монахов и затянули псалом. Они верили, что молитвой и благочестием смогут изгнать магометан со Святой земли. Когда-то, наверное, и он в это верил, но теперь он больше не верил в чудеса.

Он облокотился на деревянный поручень, и стоило ему закрыть глаза, как тот обернулся каменным парапетом его замка в Труа. Внизу, у реки, шла большая стирка, на камнях было разложено постельное белье — отбеливалось на солнце. Ворота замка стояли настежь, каменщики чинили сломанные корбели и заделывали крошащийся в стенах раствор. Под ним двор кишел слугами и лошадьми, конюхи чистили стойла, и по булыжникам текли черные ручьи, унося с собой клочки мокрой соломы. Кудахтали и разгуливали куры, а в воздухе пахло лошадьми, сырым навозом и весной.

Уже недолго. Все это ждало его там, за светлым горизонтом, и попутный ветер дул в спину. Скоро он вернется к жене и к своей

земле, где сможет отдохнуть и исцелить душевные раны.

Туман рассеялся, и солнце начало припекать, будто его поджаривали на жаровне. Он нашел на палубе клочок тени под узким парусом. За двенадцать месяцев в Утремере его лицо стало орехово-коричневым, но кое-где виднелись багрово-розовые пятна — там, где кожа сходила полосами. Он тосковал по дождю и по утрам, влажным от росы.

Он закрыл глаза и в своих грезах перешагнул через спящего у очага поваренка, пока мимо, пошатываясь, тащил огромную бадью с водой из колодца другой служка. Филипп окунул в нее лицо, жадно напился, а потом вдохнул утренний запах замка: горелый воск, пот, остывшая еда, старый эль.

В большом очаге горел огонь. Он спрятался за каменную колонну, чтобы незаметно понаблюдать за женой во время ужина. Ее окружали фрейлины и капеллан, а пажи спешили подать чаши для омовения рук, чтобы она могла смыть с пальцев жир. По ее знаку к столу подошли менестрели, чтобы доесть остатки ужина, затем пропели благодарственную молитву, и столы на козлах убрали в сторону.

Она отошла к окну отдохнуть, ее дамы расположились вокруг на скамьях и на подушках на полу. Он увидел, как между ее бровей пролегла маленькая морщинка, когда она посмотрела из окна на ленту реки и серые черепичные крыши поместья. На ней было облегающее платье из синего бархата, цвета ее глаз. Фрейлины смеялись, увлекая ее в игру в бабки, и она визжала, как ребенок, всякий раз, когда выигрывала.

Каждый день в Утремере он терзал себя: не завела ли она любовника, какого-нибудь трубадура, какого-нибудь завистливого герцога? Думала ли она обо мне так же часто, как я о ней?

*

Едва земля скрылась из виду, как наступил штиль. Четыре дня и четыре ночи они пеклись на солнце и дрожали от ночного холода. Еще одна божья шутка. Теперь он сомневался, доберется ли вообще когда-нибудь домой.

Пока корабль беспомощно качался в безветрии, пять сотен человек потели, проклинали все на свете и стонали. В мертвом воздухе стояла удушающая вонь от людей и скота. Матросы посвистывали, призывая ветер, и этот тихий, тоскливый звук, казалось, вот-вот сведет его с ума. Он сидел на палубе, съежившись от отчаяния, и думал о жене и о том, что скажет ей, когда наконец снова ее увидит.

Прошел всего год, а казалось — целая вечность. Тогда им двигало рвение явить свою верность Богу, отдать Ему долг службы. Каким же другим человеком он был; он думал, что будет сражаться за возвращение Иерусалима. А вместо этого стал заложником бесконечных, ожесточенных споров между баронами и тамплиерами о том, кто чем владеет, и был послан в несколько одиноких стычек в пустыне, которые не принесли ничего, кроме смерти нескольких хороших людей.

На растрескавшихся губах он чувствовал вкус соли. Всякий раз, когда он пытался смочить их языком, они трескались и кровоточили. Это было хуже, чем в пустыне. Солнце палило нещадно. Под палубой можно было укрыться в тени, но он не решался спускаться туда из-за жары, вони и крыс.