Стигматы
Шрифт:
Лу ухмыльнулся.
— Вы это серьезно, сеньор?
— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду. — Он поднял глаза и увидел Рено, стоявшего у таверны и наблюдавшего. Его оруженосец покачал головой. «Ты об этом еще пожалеешь», — казалось, говорил его взгляд.
XLV
Сен-Ибар
Два дня ушло на то, чтобы зашивать раны на лошадях и людях, подсчитывать потери и изучать географию унижения. Жиль сидел в своем шатре и не выходил. Отец Ортис проводил дни, распевая псалмы
На второй вечер Жиль созвал совет, и отца Ортиса с Симоном вызвали в его шелковый шатер вместе с его рыцарями и оруженосцами. Присутствовал еще один человек, которого Симон не узнал, — щуплый мужчина с аккуратной черной бородкой. Он сидел в углу, на единственном другом стуле, одетый в цвета дома Тренкавелей и с выражением полного ужаса на лице.
Ночь тяжело дышала; воздух лип к коже, а кусачие насекомые делали всех раздражительными. Жиль сидел в кресле перед столом на козлах, на котором лежала большая карта, прижатая по углам маленькими камнями.
— Господа, позвольте представить вам мсье Робера Марти, до недавнего времени байля Сен-Ибара. Ночью, зная, что его долг — перед Богом, а не перед своим еретическим сеньором, он тайно покинул город и явился к нашим часовым, а они привели его ко мне. Он желает показать нам путь внутрь каструма.
— Слава Богу, — сказал отец Ортис.
— Можем ли мы ему доверять? — спросил кто-то, ночной дьявол с одним глазом и рыжей бородой. Его звали Гуго де Бретон, и он был самым доверенным лейтенантом нормандца. Он хрустнул костяшками пальцев, играя на публику и усиливая угрожающий вид, придаваемый ему увечьем.
Жиль повернулся к Роберу.
— Можем ли мы вам доверять?
— Я отдал себя в ваши руки. Думаете, я бы сидел здесь, если бы собирался вас обмануть? Я знаю, в чем заключается мой долг доброго католика.
— Правда в том, что он видел, что мы сделали в Безье, — сказал Гуго де Бретон. — Он обделался со страху.
— Он теперь один из нас, — сказал Жиль, как снисходительный отец. Он встал и указал на карту, разложенную на столе. — Он принес нам это, карту Сен-Ибара. Он хочет, чтобы мы знали, что есть еще одни ворота, прямо здесь. — Он постучал по бумаге указательным пальцем. — За ними есть тайный ход, который ведет под каструм и вверх к донжону. Робер проведет нас туда. Гуго возьмет половину наших войск и войдет этим путем, чтобы на этот раз мы могли захватить ворота изнутри. Но мы должны сделать это сегодня ночью, прежде чем Робера хватятся. Если они поймут, что их предали, они затопят ход.
— Для чего используется этот ход?
— Это спасательный туннель, который они использовали в прошлом, когда их осаждали люди графа Тулузского. Большинство жителей деревни ушли этим путем после нашей первой атаки. Внутри осталось лишь несколько солдат. Они планируют подождать еще день, а затем тоже бежать.
— Почему он нам это рассказывает? — спросил Гуго.
Жиль бросил Роберу кошелек.
— Он знает, какому
— Тот, кто предал однажды, предаст и дважды.
— Как только он проведет нас к воротам, он останется заложником здесь, в лагере. Он знает, что случится, если он нас обманет.
— Наши молитвы были услышаны, — сказал отец Ортис. — Это чудо.
— Жадность — это не чудо, — сказал Гуго. — А лишь неизбежность.
— Готовьте людей. Как только Гуго и его люди захватят ворота, я возьму своих рыцарей и потребую Сен-Ибар для Бога.
«Неужели я единственный в этой комнате, кто не видит тщетности всего этого?» — подумал Симон.
— А что насчет людей внутри? — спросил он. — Что насчет их душ?
Жиль посмотрел на него с изумлением.
— Их душ? Это забота Бога, а не наша.
— Так мы перережем нескольких человек, оставшихся верными своему сюзерену, и вознаградим этого Иуду?
Наступила тяжелая тишина. Отец Ортис уставился на него с изумлением.
— Эти люди выступили против Божьей армии, — сказал Жиль.
— Воинство Божье в Каркассоне, — сказал Симон. — А мы здесь не добились ничего.
Жиль с пинка опрокинул стол.
— Мы избавляем землю от ереси, как просила ваша Церковь! Я-то думал, вы здесь, чтобы наставлять нас в делах веры, отец Жорда? А похоже, теперь нам придется наставлять вас.
Раздался горький смех. Затем он и его солдаты покинули шатер, чтобы взять доспехи и оружие.
Отец Ортис схватил Симона за руку.
— Больше не смей говорить, пока я не позволю! Не забывай, кто здесь наставник, а кто — ученик.
Симон знал, что спорить дальше бессмысленно. Он все еще не мог избавиться от смрада Безье, засевшего в ноздрях: жженая и гниющая плоть, смешанная с конским навозом, и гул мясных мух. Он гадал, сможет ли когда-нибудь.
XLVI
В Тулузе, в Каркассоне, в Лионе, в любом городе Франции мясники забивали овец и скот прямо у своих лавок, и кровь с потрохами стекала в сточные канавы; они убивали кур на глазах у покупателей, чтобы те получили свежее мясо, а затем выбрасывали головы и перья на улицу. Симон привык подбирать подол своей сутаны, проходя через это месиво, и, хотя он был опытным горожанином, в жаркие летние дни, когда запах окровавленного мяса и вонючих кишок вызывал у него тошноту, он порой прибегал к надушенному платку.
Но то были овцы; то были коровы; и кровь — домашних животных.
А это.
Это…
Он никогда не видел и не мог вообразить ничего подобного. Одно дело — убить человека; для опытного солдата, такого как эти, это могло занять один удар мечом, от силы два. Но зачем они это сделали? Они ведь не рубили тела на мясо, им не нужно было разбрасывать конечности и торсы по улице и украшать ими каждый дверной проем, каждую канаву.
Черная кровь запеклась в канавах — сгустками, лужами; ее медный смрад, высыхающий на жарком солнце, вызвал у него рвоту, и он рухнул с лошади и изверг все на улицу. Отец Ортис смотрел на него с отвращением.