Стигма
Шрифт:
После аварии мама остановилась. Я знала, что немало людей, проявив силу воли, смогли пройти через детоксикацию в одиночку, в тишине своих комнат. Физическая зависимость от бензодиазепинов преодолевалась в разумные сроки, но психологическая длилась дольше.
Я помню ее состояние в тот период. Она откидывалась на спинку дивана, ее дрожащие руки зарывались в волосы. Запах пота. Нетронутая еда в тарелке перед закрытой дверью ее спальни. Помню, как по ночам находила ее, мокрую и дрожащую, в углу гостиной, с широко открытыми глазами и темными, как синяки, кругами под нижними веками.
Постепенно
Тень улыбки, шутка шепотом, более яркий свет в голубых глазах. Она брала мои руки и гладила ладони, словно я была еще маленькой.
То Рождество было, наверное, самым прекрасным в нашей жизни. Мы наряжали елку медленно, не спеша, словно собирали и склеивали осколки, смахивали пыль с забытой жизни. И мама смеялась так, как умела только она, по-своему. Звездой на макушке мы увенчали начало чего-то нового.
Через несколько месяцев она вернулась в казино. Именно тогда Том разрешил мне присоединиться к нему за стойкой. Каждый вечер я заезжала за мамой, а перед закрытием, пока она переодевалась, а Том давал отдых уставшим ногам, он заставлял меня идти и готовить напитки для всего персонала. Я, конечно, не умела так же ловко вращать и подбрасывать бутылки, как он, но зато я научилась у Тома ремеслу и узнала от него кое-какие секреты мастерства, которые доверяют только тем, кто относится к делу серьезно.
Я хорошо со всем справлялась. Не отлично, не идеально и не суперпрофессионально, но в его глазах я видела удовлетворение.
Так мы прожили год. Год, в течение которого мама избавилась от физической зависимости и больше не чувствовала внутренней дрожи. Но психологическая зависимость, проникшая глубоко в пещеры и туннели ее сознания, еще сохранялась, давала о себе знать чахлыми ростками мыслей, питавшимися от полусухих корней. Мыслей о том, что это был все-таки несчастный случай. Такое могло произойти с каждым.
Она не должна позволять чувству вины разрывать себя на части, ведь, пребывая в том состоянии, таком ностальгическом и успокаивающем, она не хотела причинить мне боль. Наоборот, она старалась быть счастливой ради меня.
Один год.
Один год и три месяца.
Затем желание снова материализовалось в фигуре господина, сидевшего в первом ряду. Лицо в полумраке зала казино, острые глаза, которые, возможно, углядели в ней остатки прежней потребности утолить голод, догадались о существовании полусухих корней. В конце шоу мужчина подошел к ней и, как положено поклоннику, поцеловал руку. И я бы так никогда и не узнала, что они сказали друг другу, если бы этим поцелуем все и кончилось.
У него была жена, которая болела раком и о которой он, наверное, забывал, когда пожирал глазами мою маму. Он вложил ей в руку маленькую белую таблетку. Он мог достать их сколько хотел для супруги.
Я не желала знать, что он попросил взамен. Я поняла только, что именно так разбиваются мечты – рукой, которая отпускает твою руку, чтобы сделать страшный выбор.
Фентанил был невероятно
Призраку.
С лицом моей мамы и ее глазами, которые я не могла перестать любить.
– Мы почти не видимся, – сказала Нова.
Лицо этой почти шестнадцатилетней девушки такое совершенное, каким мое никогда не станет. Она была прекрасна, с тенями на веках и светлыми волосами, ниспадающими на плечи.
Я не ответила. Слова были бы ложью.
За два дня до этого я спросила маму, можно ли мне переночевать у Новы. На ее лице не было той непринужденной улыбки, как когда мы ходили в кино. Мама ничего не сказала, но ее молчание отозвалось во мне криком вины. Я почувствовала упрек в ее жесте, когда она сжала мои руки своими костлявыми пальцами, словно боялась, что я уйду и больше не вернусь домой. Потом она сказала, что Нова слишком настойчива, что она постоянно предлагает мне встретиться, но, когда гуляет с другими одноклассницами, никогда не зовет меня к ним присоединиться. Она игнорирует меня, но зачем-то притворяется, что я ей нужна.
И я не пошла к Нове.
Она ойкнула, когда кто-то ущипнул ее за попу. За ее спиной стоял Уэйд с самодовольной улыбкой восходящей звезды спорта. Высокий, нахальный, он держался так, будто считал, что весь мир лежит у его ног. Я терпеть не могла таких, как он.
– Это дочь наркоманки. – Он обнял мою подругу, и она покраснела. – Не стой к ней слишком близко, она, возможно, заразная, – прошептал он.
Я рванулась к нему, но потом застыла на месте, едва сдерживаясь. Он поднял брови и противно рассмеялся.
– Ой, не надо, не делай этого. Всем известно, что ты тоже не в форме. – Он притянул Нову к себе, злобно глядя на меня. – Почему бы тебе не дать ей мой адрес? Если твоей матери нужна доза, я подкину ей денег. За небольшую услугу с радостью это сделаю…
Тут уж я не удержалась и ударила его кулаком по лицу. Костяшки пальцев сразу же заболели, но ярость кричала громче, чем Нова, чем те, кто бросился меня останавливать. Мне хотелось разбить ему лицо, превратить его в кровавое месиво, похожее на мое сердце. Агрессия всего лишь еще один отголосок чужой болезни, но Уэйд заслуживал моей горькой ярости.
Вскоре я оказалась в кабинете у директора.
Вызвали маму, и, когда она пришла, ее глазами на нас смотрел призрак. Она явилась вся расшатанная, размытая, словно живая клякса. Школе не потребовалось много времени, чтобы сообщить об этом в соцслужбу.
Визитеры начали приходить всего после двух звонков. И мне пришлось им лгать, чтобы нас не разлучили, пришлось изворачиваться, чтобы они не забрали меня у нее.
Они звонили в дверь без предупреждения в любое время суток, и было так страшно знать, что они стоят в коридоре и ждут, когда я открою.