Стертая
Шрифт:
Может быть, я неправильно оценила ее тогда? Может, мама пыталась предупредить Тори?
Уровень у Бена то падает, то поднимается, и в конце концов мисс Ферн отпускает его с урока и посылает под присмотром ассистента на спортплощадку.
Звенит звонок. Мисс Ферн подходит, заглядывает мне через плечо и видит, как мало я успела сделать.
— Вот как ты меня благодаришь, — укоризненно говорит она и тут же улыбается.
— За что?
Мисс Ферн садится на стул Бена.
— Я разговаривала с мистером Джанелли, руководителем
— И?..
— Теперь он бьется за то, чтобы перевести тебя в свой класс. Посмотрим, чем это обернется, но я надеюсь, что победа будет за ним. Этому человеку долго отказывать невозможно — так или иначе он своего добьется.
В следующий раз я вижу Бена на Ассамблее.
Он сидит со своей Группой на одном из верхних рядов. Волосы влажные — то ли от пота, то ли от дождя, — и цвет лица заметно лучше. Когда мы входим, он замечает меня.
«О’кей?» — спрашиваю я одними губами. Он кивает — «да» — и даже выдавливает из себя улыбку.
Для каждого годового курса Ассамблея проводится раз в неделю; для меня эта Ассамблея первая. Я в конце ряда, Феб — довольно далеко, и ее можно не замечать. Девушку рядом со мной зовут Джулия, и мы сидели с ней на английском. Особенно дружелюбной я бы ее не назвала, но она показала, где мы остановились в «Ромео и Джульетте», и объяснила, что и как. Все ерзают на своих местах и негромко переговариваются, но затихают, когда открывается дверь.
— Это директор, Риксон, — шипит Джулия мне в ухо. Объясняет.
Он в голубом костюме, который не очень идет ему, но держится он прямо. Глаза холодные, и, оглядывая зал, директор останавливает взгляд то здесь, то там, словно говоря: «Я за вами наблюдаю». Все замирают, как будто обратившись в камень, но кто обратил их в такое состояние, он или следующие за ним двое мужчин и женщина, я не уверена.
Лица бесстрастные, костюмы на всех одинаковые: серые пиджаки и брюки.
— Лордеры, — шепчет Джулия так тихо, что я даже не знаю, услышала это слово или оно мне послышалось.
Мы видели их на выставке, где одно их присутствие, как и здесь, повергло в безмолвие толпу. И точно так же, как тогда, в животе у меня затягивается холодный узел страха.
Кто такие лордеры? Так получилось, что я и знаю, и одновременно не знаю ответ на этот вопрос. А потом вспоминаю сон: взрывающийся школьный автобус, умирающие ученики и вывеска на здании рядом с автобусом с надписью «Лордерс. Лондонский офис». Но если то был сон, реакция мозга на мое знакомство с мемориалом, как получилось, что я вставила в него лор-деров, не зная, кто они такие? А если сон был необычный? Может, убившие школьников бомбы предназначались лордерам? Но если то был не сон... то почему я попала туда? Шесть лет назад мне едва исполнилось десять. Бессмыслица какая-то.
Лордеры отходят в сторонку, словно показывая,
Риксон обращается к Ассамблее, и я отрываю взгляд от троицы в серых костюмах и стараюсь сосредоточиться на его словах той частью мозга, которая не застыла от шока. Между тем Риксон говорит о том, что наша школьная команда по бегу по пересеченной местности возобновляет тренировки по воскресеньям, и выражает надежду на нашу поддержку и участие, а потом называет имена учащихся, дошедших в прошлом году до финала. Командный отбор будет проходить в следующем месяце. Потом он с горечью добавляет, что некоторые школьники не в полной мере реализуют свой потенциал, и призывает проявить больше усердия.
Все встают, и Джулия толкает меня локтем в бок, чтобы я поднялась тоже. Вытянувшись гуськом, мы движемся к выходу — мимо лор-деров. У меня перехватывает дыхание, но я все же иду, переставляю поочередно ноги и смотрю строго перед собой. И все равно ежесекундно ожидаю прикосновения к плечу холодной руки.
Нескольких учащихся останавливают у выхода и отводят в сторонку. Идущие мимо бледнеют и старательно отводят глаза. Может быть, это они не реализовали в полной мере свой потенциал.
Может быть, это случилось и с Тори.
ГЛАВА 20
Металлической штучкой, напоминающей лопатку для торта, он наносит на верхний ряд что-то белое и по одному кладет сверху кирпичи. Подхватывает белые потеки, разглаживает. Потом переходит к другому ряду.
Я смотрю. Несколько раз он отрывается от дела, поглядывает в мою сторону, но продолжает работать.
Понимаю, что пялиться на людей нельзя, что большинству это, как правило, не нравится. Но ничего не могу с собой поделать.
Кирпич за кирпичом. Над землей уже поднялись пять рядов.
Проторчу здесь еще — будут неприятности. Уж мама-то точно знает, сколько требуется времени, чтобы дойти до угла следующей улицы и бросить письмо, которое я все еще держу в руке, в почтовый ящик. В первый раз мне позволено пойти куда-то одной. Если не справлюсь с поручением, первый, вполне вероятно, станет последним.
Он снова поднимает голову, потом опускается на корточки. Ему лет тридцать, на нем синий комбинезон в пятнах краски, цемента и сажи. У него замасленные волосы. Он сплевывает на землю.
— Ну?
Я вздрагиваю.
— Хочешь чего-то, дорогуша? — Он усмехается и бросает взгляд на мое запястье.
— Извините. — Я поворачиваюсь и мчусь по улице, до самого угла. Вслед мне катится смех.
Бросаю письмо в ящик и возвращаюсь той же дорогой. В том месте, где он работает, стоит белый фургон с надписью «Бест. Строительные работы» на боковой дверце. Он занят тем же, выкладывает кирпичную стену сада.
Увидев меня, каменщик свистит. Я иду и не обращаю внимания, хотя щеки горят от стыда.