Степные хищники
Шрифт:
— Тебе денег?
— Дело не в деньгах. На Гуменном я нашел дружка, он чем надо снабдит. Мне документ требуется. Печать муж дома держит? Не увез с собой? Дай, пришлепну к бумаге, и порядок!
— Еще чего!
— Что ей сделается, а мне без бумажки не пройти: по хуторам заставы стоят. Выручи!
— Ты зачем тогда соврал мне насчёт Васи?
— Слухом таким пользовался.
— Врешь!
— Верно, вру, — согласился Грызлов. — Только, думается, разговор этот у нас не ко времени.
Устя взорвалась:
— Ты
— Ну-ну, полегче! Мы с тобой одним миром мазаны. Забыла, кто ты сама есть?
Устя метнулась в угол, на миг склонилась над укладкой и достала из сундука старый Смит-Вессон. Увидев револьвер, Грызлов постучал в затянутое морозом окошко и крикнул:
— Гриша-а, не замерз? Я скоро.
Из-за окна слабо донеслось:
— Ничего. Беседуй!
— Застрелить хочешь? Дескать, за такого спроса не будет? Стреляй! Но только не выстрелишь, — тебя за собой потяну. Поняла? Прикладывай печать! Клади, говорю! Или…
— Уйди! Уйди прочь!
— Клади или плохо будет! Спохватишься, да поздно. Ну!
Они стояли друг против друга возбужденные, с блестящими глазами, готовые вцепиться один другому в горло, доведенные отчаянием и страхом до крайности, и в то же время крепко-накрепко связанные вместе пролитой кровью.
— Ну! — повторил Егор, кривя в улыбке губы.
Устя подалась вперед и плюнула прямо в лицо гостю:
— Вот тебе печать!
Грызлов отпрянул, утерся рукавом и уже на пороге обещал:
— Попомнишь меня, сучка!
Хлопнула сенная дверь, — Устя без дум, без мыслей опустилась на лавку. Все валилось в бездонную пропасть: любовь, счастье, надежды, смысл жизни.
«Донесет негодяй. Обязательно донесет. А там… приедут, арестуют… Вася! Твоя жена — бандитка…»
Через час Устинья шагала в Гуменный. Увесистый узел оттягивал руки. В нем — немудрые бабьи пожитки — «приданое». На улице встретился Панченко.
— К мамаше собралась, хозяйка?
— Да.
— Что же не сказала? Отвезли бы. Обожди, я сейчас запрягу.
— Не надо. Дойду пешая.
— Как хочешь, а то я скоро…
— Спаси Христос! — закусив губу, Устя пошла дальше.
«Сейчас все ласковые, а узнают…»
Трое суток в Управлении кипела работа: ворошили документы, ведомости, описи, приемо-сдаточные акты, сличали гнедых, буланых, саврасых коней, заступы, звездочки, лысины и, закончив, облегченно вздохнули, — гора с плеч долой.
— Гришин, как там на улице?
— Метет.
— Сильно?
— Сейчас не особенно. Может быть, в ночь разыграется.
— Поедем?
— Воля ваша.
Валяться еще одну ночь на канцелярских столах в прокуренных комнатах Управления Щеглову не хотелось, тем более, что другие начальники Отделений собирались
— Запрягай, Гришин!
Вскоре со двора Управления выехали четыре тройки, запряженные гусем (на степных дорогах три лошади в ряд не уместятся, а одна за другой — гуськом — пройдут). По установившемуся в запасе обычаю правил, стоя на передке ковровых саней, сам командир, а коновод сидел пассажиром.
Уральск пролетели за несколько минут. Застоявшиеся кони мчали вихрем.
— П-ади-и!
На самом выезде Щеглова обогнал командир третьего отделения Вороньков.
— А-а-а-а! — донеслось до Щеглова. Гикнув, он погнал следом. Мелькнули и сразу потерялись ласковые огоньки в окнах домов. Ветер бил в левую щеку, снежинки кололи глаза, из-под копыт летели комья плотного снега.
— Э-э-эй!
Скрипит снег под полозьями. На рытвинах сани подпрыгивают и тотчас же плюхаются на дорогу.
— Эй вы, голубчики!
Пластается на скаку тройка, неудержимо мчится в белесую муть вьюжной ночи, вихрятся выползшие на дорогу сугробы. Вскоре серым бесформенным пятном появились впереди базы и постройки хутора, где разместилось третье отделение. Передняя тройка встала. Поравнявшись с нею, Щеглов тоже остановил своих лошадей.
— Заезжай ночевать, — буран разыгрывается, — пригласил к себе Вороньков. — Пельмешками угощу.
— Спасибо! До дома рукой подать.
— К молодой жене торопишься? Смотри, на снеговой перине не заночуй.
— Проскочу. Будь здоров!
— Всего хорошего!
За околицей пришлось поднять воротник тулупа. Крепкий ветер гнал тучи снега, и передняя лошадь все чаще скрывалась в них. Щеглов уже не правил: не только дороги не видно, но трудно понять, где земля, а где небо.
— Гришин!
— Я, — отозвался тот из недр тулупа.
— Спишь?
— Дремлется. — Гришин высунул голову из мохнатого воротника и крякнул: — Разгулялась непогодушка.
— Метет.
Оба замолчали.
Давно полозья не скрипели о накатанный ледок дороги: сугробы завалили путь, и бывалые степные кони бежали, щупая похороненный следок копытом.
— Гришин!
— Аюшки?
— Вроде дымом пахнет?
— По левую руку от нас должен быть Гуменный. Не иначе, как оттуда доносит.
— Значит, сейчас дома бу…
В этот момент сани полетели куда-то вниз.
— Тпр-р-ру! Стой, окаянный! Прими! Ну! — отчаянно ругаясь, Гришин распутывал постромки. Лошади барахтались в снегу, и он ничего не мог сделать. — Дорогу не видишь, нечистый дух! Из-за тебя и свалились с яра! — костерил коновод лошадь, шедшую первой. Сбросив тулуп, Щеглов помогал Гришину.