Степная дорога
Шрифт:
– Не покушайся, нечестивец, на то, что принадлежит Богине! – прошептала Кера.
Северянин повернулся к простертой на полу жрице и пренебрежительно пнул ее сапогом.
– Я расшибу твою голову о стены, стервятница! Ты ползаешь на брюхе перед истуканом, изображающим вонючего грифа, – таков твой выбор! Но не навязывай его мне!
– Несчастна та мать, что породила тебя себе на позор, – сказала Кера.
Северянин побледнел и отвернулся. Против своей воли Алаха ощутила нечто вроде сочувствия к этому человеку. Какая злая сила сорвала его с родных мест, заставила искать доли в чужих краях? Может быть,
Сабарат обнажил меч, и острие уперлось в горло Керы. Жрица упрямо сжала губы.
– Нет! Не трогайте ее! – неожиданно закричала Данелла и бросилась вперед, желая закрыть собой жрицу. – Разве вас не натешили ее страдания? Будьте же милосердны! Оставьте ее в покое!
Сверкающее лезвие медленно поднялось и прижалось к груди Данеллы. Девушка застыла, тяжело дыша широко раскрытым ртом.
– Эй ты, стервятница! – холодно молвил Сабарат. Его взгляд был обращен к поверженной жрице. – Где спрятаны сокровища этого храма? Клянусь, мы не уйдем отсюда, пока не отыщем их. Я буду срезать мясо ломтями с костей этой пташки, пока ты не раскроешь свой клюв и не прокаркаешь мне правду!
Кера с трудом сглотнула.
– Поклянись… Поклянись, что пощадите девочек…
– Они останутся ЖИВЫ, – с готовностью заверил Керу Сабарат. – В ЭТОМ я клянусь тебе, ведьма!
Остальные трое дружно рассмеялись. Шутка понравилась им.
– В скрытой твердыне действительно хранятся золото и драгоценные камни… Мы употребляли их для дел милосердия… – глухо проговорила жрица. Видно было, что каждое слово дается ей с очень большим трудом. – Одумайтесь… Любого из вас ожидает Белая Смерть, если вы осмелитесь вторгнуться в запретные залы пещерного храма… Праматерь Слез умеет защищаться…
На мгновение воцарилась тишина, вызванная этими зловещими словами. Потом Сабарат звучно хлопнул себя по бедру ладонью.
– Ладно, мы все поняли, – сказал он. – Полагаю, не мешает осмотреться здесь как следует. Асар, ты – со мной, – обратился он к северянину. – Ни ты, ни я не подвержены глупым бабьим суевериям, так что все эти проклятия для нас пустой звук. А не прибрать к рукам золотишко этого храма, коль скоро мы сюда добрались, было бы настоящей глупостью.
– Согласен, – кивнул северянин.
– Вот и хорошо. – Предводитель разбойников усмехнулся. – А Награн и Абахи останутся стеречь девочек.
Награн и Абахи радостно осклабились. Алаха холодно наблюдала за разбойниками, пытаясь понять их и нащупать слабые стороны их характера. Как все мужчины, они слишком полагались на свою физическую силу. И, как все мужчины, считали себя неотразимыми умниками – еще бы, рядом с девушками, которых мнили, себе на беду, полными дурами! Поистине, будет смешно увидеть разочарование на обветренных, суровых физиономиях неотразимых "хозяев жизни". А уж о том, чтобы перед смертью всех их постигло огромное удивление, – об этом Алаха позаботится.
Оказавшись на севере, среди лесного народа, Арих насмотрелся на здешние деревянные юрты, которые невозможно было ни разобрать, ни поставить на повозку, навечно вросшие в эту землю, заплетенную корнями растений, влажную, черную. Приращенность к земле не нравилась кочевнику.
Впрочем, ни осуждать местных людей, ни тем более высказывать свои суждения Арих не собирался. Он, как и подобает мужчине, предпочитал помалкивать.
Однако мирное житье было ему не по нутру, и оттого воинственное его сердце возликовало, когда Бигела Кожемяка проговорился насчет кунса. Мол, живет в большом замке у излучины реки здешний военный вождь. Воин сильный, коварный, безжалостный. Его здесь и почитают, и боятся, и – руку на сердце положа – любят. То есть не любят, конечно, – любить жену можно или там подругу – а просто радуются: хорошо, что не враг им Винитарий; хоть и тяжела рука островного сегвана, а лучше уж держать ее, нежели ощущать на себе тяжесть ее гнева.
Вот был один веннский род, назывался – Серые Псы. Всех до единого истребил. Говорят, за неповиновение.
А другие говорят – на страх другим уничтожил. Да еще ради их земли. Не согнал, а перерезал, не оставив ни мальца, ни щенка на развод.
Были, правда, еще слухи, что одного все-таки оставил. Просто так, из придури. После боя пьян был кровью, сыт и весел, вот и пощадил мальца. Да только где тот малец нынче? Небось, сгинул давным-давно…
Все эти рассказы, неохотно передаваемые Бигелой, человеком мирным и на военные темы весьма неразговорчивым, будоражили Ариха, заставляли его подолгу бродить ночами при свете луны, оживляя воображение местных кумушек, то и дело пытавшихся возобновить давние разговоры: мол, оборотня кожемяка у себя на дворе пригрел.
И вот собрался Арих, взял с собой смену одежды и кусок хлеба с сыром в узелке, поблагодарил хозяйку, простился с хозяином, обнял Соллия и зашагал прочь, держа путь по берегу Светыни.
Шел он нескорым, неумелым шагом, но все-таки довольно быстро скрылся из вида. И село позабыло о раскосом плосколицем человеке, что гостевал здесь недолгое время, но так и не сделался желанным гостем.
Замок Винитария поразил Ариха. Так поразил, что молодой хаан остановился, хмуря длинные черные брови, покачал головой, поцокал языком и уселся на землю – поразмыслить над эдаким чудом. Неужто этот Винитарий собирается жить вечно? Не великий ли он шаман, не дух ли он в обличье человека? Для чего же тому, чей путь на земле недолог и полон превратностей, выстраивать себе такую хоромину? Для чего столь прочно впиваться в почву, словно не человек этот Винитарий – дерево, пустившее корни едва не до середины земли?
Никогда не понять ему, Ариху, оседлого человека…
Одно лишь может сблизить его с кунсом – оба воины, стало быть, язык певучего железа внятен обоим в равной мере.
Ободренный этой мыслью, Арих поднялся на ноги и приблизился к замку.
Крепость Винитария выстроена была почти вся из дерева. Каменными были лишь основания оборонных стен да подвалы. Великанские бревна, плотно пригнанные один к другому, мнились поверженными богатырями. Арих, сам не зная, почему, разволновался. Слегка раздувая ноздри и щуря глаза, оглядывал он дивную твердыню.