Степан Разин. Книга первая
Шрифт:
И вдруг туман засветился словно бы весь изнутри, засеребрился и стал улетать легкими волокнистыми клочками, как козья шерсть. На посветлевшей волне ясней обозначились очертания стругов, вот они все сошлись, будто утки на озере, крякая веслами в скрипучих уключинах. Подул ветерок.
— Крепить полога! — крикнул с носа переднего струга завзятый морской бывалец Федор Сукнин, атаман стругового похода.
Серые, просмоленные полотна поползли вверх по мачтам.
Последние остатки тумана вдруг сдернуло ветерком, и золотое закатное солнце брызнуло по морю
— Берег!
— Земля! — раздались в то же время крики по всему каравану.
— Земля!
Разин с товарищами сошлись на носу струга возле Сукнина. Справа по ходу стругов лежал пологий, холмистый берег, и среди низкорослых зарослей кипариса и каких-то кустарников кольцами уходил к вершине холма широко раскинутый город с крепостными стенами и башнями минаретов.
— Твердыня! — протянул Черноярец.
— Тоже люди живут, бога молят, — в задумчивости сказал Сережка Кривой.
— Какие тут люди! Зверье! — откликнулся старый Кузьма-рыболов. — Отсюда подале держаться! Тут и есть невольничий торг, мучительский город Дербень. Тут меня самого за шашнадцать полтин продавали на муку…
— Эх, сила была бы! Разбить бы его к чертям! — воскликнул Сережка.
— Десять! Десять! — кричал казак, кидая веревку с грузом на дно моря.
— Влево, что ль, Федор, пока, от греха? — подсказал Разин.
— Лево держи-и! — протяжно крикнул Сукнин.
— Лево держи-и! — подхватили по стругам крикуны, передавая атаманский приказ.
Паруса заполоскали под ветром, меняя растяжку: становые снасти спустили углы парусов, отпускные [23] , крепко подтянутые и заклюнутые на шпынях, перетянули их наискось, загребая ветер от берега. На угол вздутые паруса понесли струги в глубь моря на межень, от восхода к полднику. Солнце садилось за далекие горы, отбросив вдоль берега по морю длинную тень, а впереди стругов вдалеке еще ярко сверкали волны под солнечными лучами.
23
Старое волжское и каспийское название; станова снасть — галс, отпускная — шкот.
Струги на веселой косой волне покачивало с боков. Кое-кого из казаков опять замутило от качки…
— Первое дело, когда качает, поесть плотней. Каши с мясом, чтоб брюхо было полно! — подсмеивался Сукнин.
Запасов больших в караване не было. Животы подтянулись.
— А что же, плотней так плотней! — вдруг решительно подхватил Разин. — Вари посытнее мясное варево, потчуй! — приказал он Сергею.
— Степан Тимофеич! У нас всего на каждых два ста казаков по бочонку солонины осталось, — напомнил Сергей.
— А на что беречь?! Вели греть котлы да варить, — твердо сказал Степан. — Сколь вина в караване?
— Бочка всего.
— Всю раздать и бочку — в волну… И кашу вари изо всей…
Часа через два караван пировал, уходя под полной луной в открытое, казавшееся бескрайным, ясное и шумливое море. Атаман приказал всем после еды отдыхать.
— Десять! Десять! —
— Спускай паруса, трави якоря! — прокричали по всему каравану.
— Задумал чего-то Стяпан Тимофеич, — шепнул Сергей Черноярцу.
Тот не ответил.
Уже часа три Разин недвижно стоял на носу струга, в молчанье глядя в воду. Казаки, покончив с едой, спали вповалку, положив на колени и на плечи друг другу тяжелые от усталости головы. Паруса были спущены.
Волны качали суда, погромыхивая цепями якорей. Караван стоял на широкой осереди в открытом ночном море.
Вдруг атаман повернулся.
— Иван! — позвал он Черноярца.
Тот, хватаясь за снасти, качаясь и хлюпая табачной трубкой, подошел к атаману.
— Дай потянуть, — сказал Разин.
Он взял из рук Черноярца трубку и затянулся горьким, крепким дымом.
— Поганое зелье, — сказал, отдавая трубку. — Завтра иной табачок запалим: турский будет…
— Отколе? — спросил Черноярец с деланным удивлением. Он давно научился ловить на лету мысль Степана, но знал, что тот любит всех поражать своей выдумкой.
Степан рассмеялся.
— Хитришь, есаул! То под землю на три аршина видишь, а то на ладони не разглядел!..
— Будить казаков, что ли? — с усмешкой спросил Черноярец.
Степан поглядел на луну.
— За полночь двинуло… Что же, давай подымать, Федор Власыч! — окликнул Разин Сукнина. — Время за полночь. На ветер тяжко грести, ан… надо поспеть до света к Дербени…
Сукнин схватил атамана за плечи и затряс, прижимая крепким объятием к сердцу.
— Угадал я тебя, окаянная сила! — воскликнул он с радостью.
— Что ж тут дивного?! Ты меня угадал, я — тебя. Сердце сердцу без слова скажет…
— Вздынай яко-ря-а-а! — радостно крикнул во всю грудь Сукнин.
— Взды-на-ай яки-ря-а-а-а! — подхватили по каравану крикуны.
Казаки очнулись, отоспавшиеся, бодрые после плотной еды. Спросонья потягивались, ежились от ночного морского холодка.
— Замерз, Тимофей Степаныч Кошачьи Усищи? — поддразнил Разин Тимошку. — Теперь греться будешь. Садись на весло, а зипун кидай под себя, чтобы зад не стереть.
— На стругах! Голос слуша-ай! — крикнул Сукнин. — Весла в воду! За мной гусем, насупротив ветра давай выгребайся!
— Насупротив ве-етра да-ва-ай выгреба-ай-ся-а-а!.. ай… бай-ся-а-а-а! — далеко в море откликнулись крикуны.
Теперь, при луне, с каждого струга были видны соседние — сзади и спереди.
Вытянувшись в одну линию — нос за кормой, подвигались они обратно к дагестанскому берегу. Луна опустилась за горы, и лица гребцов озарились розовым отблеском. Длинные весла гнулись, взлетая над шумной темно-зеленой волной. Степан стоял на носу струга, вдыхая запах земли, летевший навстречу каравану в легком прохладном ветре…
В рассветной мгле на берегу среди темной зелени выступили белые пятна построек. Послышался одинокий собачий лай с берега. Рыбачий челнок под парусом, дремливо бежавший в волне от берега, вдруг круто поворотил назад…