Степан Разин. Книга первая

Злобин Степан Павлович

— Добро пожаловать, гость дорогой Афанасий Лаврентьич! — встретил он царского любимца.

— Без чинов, без чинов, боярин! Ныне мороз, куды же ты в легком платье. Прохватит! — воскликнул Ордын-Нащокин, твердой поступью, будто ему не более сорока, поднимаясь на ступени боярского дома. — Упрям ты, князь Никита Иваныч! — сказал он. — Простынешь, а я за тебя перед богом и государем в ответчиках буду!..

«Без чинов»! Ведь эка продерзость в проклятом! — подумал Одоевский. — Словно он князь, а я худородный дворянишка-выскочка, право слово!..»

Но все же он обнялся с гостем и на крыльце и потом снова

обнялся, когда царский любимец вошел уже в дом и в руки холопу кинул свою пропахшую, словно цветочным духом, кунью с бобрами шубу. Мелкорослому Одоевскому пришлось потянуться вверх, а гостю — нагнуться, чтобы поцеловаться при встрече…

Прежде обеда они прошли в горенку хозяина. Для гостя нашлось удобное мягкое кресло. Из вежливости поспорили, кому в нем сидеть.

Дворецкий принес на подносе вина, какие-то сладости, на цыпочках, почтительно пятясь, вышел.

— Тепло у тебя, князь Никита Иваныч! Дом по старинке строен! — сказал гость.

— Не все в старину плохо было, не всей старины цураться! — ответил хозяин.

— Сказывают, натура иная была: морозы такие случались, что зверь в лесу замерзал, а не то что люди, — заметил Ордын-Нащокин.

— Ну-ка, с холоду! — подзадорил Одоевский, поднимая итальянский, на длинной ножке, кубок.

Ордын-Нащокин приподнял свой. Стукнулись. Золото зазвенело.

— Благовест добрый, как колокол! — сказал гость.

— К доброму вину-то и благовест добрый!

Пили не торопясь, степенно, смакуя душистый напиток.

— Завтра грачам прилет, а мороз, — произнес гость.

— На тепло поворот в костях чую, — сказал Одоевский. — Ратные раны свербят, а пуще хромая нога не дает покою. Всю ночь ныне ныла. Поверишь, сейчас вот пришел и лег от ноги.

— Растревожил тебя я своим приездом! — огорчился царский любимец.

— Не срами меня за неловкое слово, — я лишь про погоду молвил. А гостю такому кто же не рад! От твоего приезда и ноге, я мыслю, полегчает! Не балуешь ты своими наездами в гости!

— Все недосуг, князь Никита Иваныч, голубчик! Живу — и людей не вижу. Ты помысли: Посольский приказ — сам собою, Малороссийский приказ на мне же, Смоленский разряд — и опять на мне, да еще к тому государь указал мне три чети ведать — Новогородскую, Галицкую и Владимирскую…

«На шести бояр места сел, да еще и горюет!» — скрывая в улыбке злобную зависть, подумал Одоевский.

— Все ведают, Афанасий Лаврентьич, что труды твои велики во славу державы, да без отдышки и конь ведь не скачет! — сказал Одоевский гостю. — Ты мне на крылечке велел себя блюсти от мороза, ан человека труды неустанны-то в гроб вгоняют до времени, а от мороза нам, русским, лишь польза!..

— Вот напомнил! — встрепенулся в усмешке Афанасий Лаврентьевич. — Намедни приехал к нам веницейский купец — попередить хотел прочих за поташом: у них стекольное дело, и лета ему недосуг уже дожидаться… У них-то зимы никогда не бывает. И нос отморозил… Государь указал своему лекарю пользовать веницейца. Тот сказал: нос будет цел, только на всю жизнь малинова цвета станет. Вот корысть до чего довела купца!

— Мой батюшка, царство небесно, хоть не морозил нос, а, как вишенье, красен был у него, — заметил хозяин.

— Вино пил?

— Мимо рта не носил. Не по-нашему, чаркой — ковшами пивали! А небось иноземцы так-то не могут? —

спросил с любопытством князь Никита, считая, что с гостем по мере возможности надо беседовать об иноземных делах.

— Против наших донских казаков на свете нет пьяниц. Вот пьют так уж пьют! — ответил Ордын-Нащокин. — Да, кстати сказать, князь Никита Иваныч, неладно там вышло-то с пьяными казаками. Ты их из тюрьмы отпусти, да того. Харитошку, что ли, и тоже придется ныне спустить, — внезапно сказал гость, — по закону — раз он на Дону побывал, то казак!

Одоевский почувствовал, что багровеет. Кровь кинулась ему в голову. Косой левый глаз пополз куда-то в дальний угол, а правый уставился мимо гостя на хитрый бухарский узор рытого настенного ковра.

«Так вот зачем ты приехал!» — понял Одоевский и покраснел до шеи. На висках у него вздулись жилы…

Все пошло от того, что у него из нижегородской вотчины убежал мастерок канатного прядения Мишка Харитонов, которого гость по ошибке назвал Харитошкой. Проворный и горячий, Федя Одоевский тотчас сам снарядился в погоню за беглым с пятерыми холопами. Они не успели схватить беглеца прежде, чем он оказался на самом Дону, а когда настигли, то силой связали и вывезли с Дона. Двое донских казаков, встретясь в степи, хотели отбить у них пленника; завязалась свалка, пальба из мушкетов. Один из заступников беглеца оказался застрелен Федором Одоевским, а чтобы спутать следы и укрыться от преследования донских «воров», Федор не велел до времени везти Мишку домой, а отправил его с троими холопами в Москву, на расправу к отцу… Никита Иванович не остерегся держать его вместе со всеми в тюрьме. И вот один из тюремных сидельцев, выйдя на волю, встретился на московских торгах с казаками зимовой станицы и рассказал им, что в Земском приказе сидит человек, насильством увезенный с Дона. Подвыпившие казаки стали громко браниться, называя Одоевского изменною рожей и сущим разбойником. Казаков-ругателей тотчас схватили земские и притащили в приказ. Никита Иванович их указал засадить в тюрьму, а Мишку держал в подвале в своем доме.

Царский любимец теперь потребовал освободить не только двоих казаков, но вместе и беглого мужика…

Левый глаз Одоевского медленно, нехотя возвращался из дальнего угла и, наконец, с тупой ненавистью уставился прямо в лицо гостя.

— Не пущу! Краше — насмерть замучу! — упрямо и злобно сказал Одоевский. Как ни хотел он почетно принять гостя, но подобной обиды снести не мог. Он даже вскочил с места. — Да как ты такое мне указуешь?! Али меня государь отставил от Земска приказа да, может, тебе заодно указал уж и Земским ведать?! — Он подскочил, распахнул дверь в соседнюю горницу. — Карпу-ха! Карпу-уха-а! — пронзительно и визгливо заголосил он. — Куды ты пропал, сатана?! Башку оторву! Карпу-уха!

Побелевший от страха дворецкий вбежал в горницу и упал на колени.

— Беги к Фоке, вели из подвала взять того Мишку, какого из вотчины привезли, да лупить без пощады кнутьем и железным прутьем, покуда казацтва сам отречется либо издохнет на дыбе!.. Да, не мешкав, тащить сей же час, а подохнет, то мне сказать тотчас…

«С палачами сидит ежеден, и сам как палач, прости боже! — подумал гость, глядя на искаженное злобой лицо Одоевского. — Таков ночью приснится, проснешься в поту — до чего богомерзкая рожа!»