Степан Разин. Книга первая

Злобин Степан Павлович

— Так, мужики! — отмахнулся старик. — Ну, ври, что ли, дальше, — нетерпеливо поощрил он, досадуя на то, что рассказчик отвлекся, — сон вроде проходит.

— …А сам он плывет передом на царском струге чистого золота, а за ним еще триста стругов. Окружили его в протоке Волги стрельцы, обманом взошли на струг, а он обернулся рыбой — да в Волгу. И поминай его Яковом!

— И рыбой может? Ну хва-ат! — одобрил старик.

— Он всяко может! — восторженно продолжал молодой. — Обернется птицей, черным дроздом, возьмет разрывную траву в

клюв и летит в тюрьму. Цепи с колодников снимет, колодки собьет, замки все отворит и улетит…

— А потом сторожей кнутами секут, что колодников распустили! Кому смех, а кому и слезы…

— А что тебе сторожа дались?

— А тебе-то, знать, воры любезней, кои сидят в тюрьме?

— А тебе сторожа?!

— В сторожах-то свой брат — стрельцы.

— И в колодниках тоже стрельцы почасту. Каков голова — а то и стрельцы из тюрьмы не выходят.

— Кто праведно службу несет, тот не сядет!

— Сам не сядет — посадят. Жалованье годами не платят, а то и торговать не велят… Что за закон, чтобы стрельцам не сидеть у лавок?!

— Тебя не спросили — законы писать!

— Да кто его пишет, закон-то? В других городах все стрельцы торгуют, а наш голова свои законы чинит: старым стрельцам торговать, а новоприборным не мочно… Пошто? Голодуем! Впору и вправду сбежать в казаки.

— А ты не воруй, Андрюшка! Ты крест целовал. Перво в словах воруешь, потом учнешь и на деле. Перво голову хаешь, а там и царя учнешь хаять…

— От головы до царя ты знаешь, сколь верст? — с насмешкой спросил молодой.

В церкви возле воротной башни ударили ко всенощной. Оба стрельца сняли шапки и перекрестились. Внизу под башней гремели ключи — запирали на ночь городские ворота. Колокольный звон поплыл густым гулом по степи. Жара вдруг спала. Подул ветерок. Солнце присело на дальний холм и стало спускаться. Слышно было, как к караульной избе подъехал казачий ночной караул.

— И нам скоро смена, — сказал старый стрелец.

— Эй там, воротные! — крикнули из, небольшой толпы оборванцев, через широкую степь прибредшей к подножию башни.

— Аиньки, детки! — отозвался старик с башни.

— Отворяй, козлиная борода: вишь, бояре прилезли! — крикнули снизу.

— Что за люди? По какому делу? — начальственно спросил стрелец.

— А люд мы отменный, всякому городу надобный. Люди рабочие, до дела охочие, каменщики да плотники.

— Пошто прилезли?

— То, козлиная борода, не твоего ума. Про то воеводы ведают. Ты прытче беги к голове Ивану Кузьмичу да повести его, что пришли работные люди по городовому делу.

— Опосле заката впуску нет. Не сдохнете до утра в степи! — огрызнулся старый.

— У людей-то всенощная, а мы, знать, зверье, что нам впуску нет?! — крикнули снизу.

— А ты язык окрести, язычник! Старому человеку хальное молвишь, да я же тебе и прытко скачи!.. Посиди под стеной, про козлиную бороду поразмысли.

— Да ты не серчай, дедушка, — послышался снизу другой голос. — Он смехом,

без злобы сказал! Он у нас, как скоморох, веселый!

— Скоморохи нам без нужды! У нас люд крещеный! — упорствовал старый стрелец.

— Дедко, ты его одного не впускай. А нам пошто пропадать за чужую дурость? Ночью в степи наедут ногайцы да уведут в полон. И так пять ночей как осиновый лист дрожали. Мы не своею волей пришли — по воеводскому указу.

Старый стрелец обернулся к младшему.

— Сбегай к Иван Кузьмичу, повести, — послал он товарища.

Он знал, что крепостной снаряд Гурьева Яицкого города обветшал, понимал крепостную службу и сообразил, что плотники в городе надобны.

— Он, чай, в церкви, — откликнулся молодой.

Старик махнул рукой.

— Куды ему в церковь! Три дня у казачьего есаула, у Федора Власыча, бражничает. Добежишь — и тебе поднесут за службу…

Младший стрелец не заставил себя ждать.

— Послал я товарища к голове, — сказал старый стрелец пришельцам.

Они уселись в виду башни за городским рвом, развязали котомки, достали хлеб, лук, чеснок и закусывали. Видно было, что шли издалека и долго не отдыхали.

Гасли лучи заката. Старик слышал снизу, из церкви, пение. Изредка ветерок доносил до него запах ладана.

По ступеням снизу послышалось шарканье ног. На башню поднялись хозяин города стрелецкий голова Яцын и казацкий есаул Сукнин. За ними шел молодой стрелец.

— Эй! Что за люди? — выкрикнул голова.

— По твоему прошению, сударь Иван Кузьмич! — закричали внизу. — Послал нас астраханский воевода окольничий князь Хилков городской снаряд чинить. А доселе чинили мы в Черном Яру, а там ныне все справно. Воевода смотрел, велел нам вина поставить…

— Ладно, ночуйте там, где сидите. Утре впущу, — решительно заключил голова.

— Помилуй, сударь! — взмолились работные люди. — Ведь завтра петров день, а у нас два Петра да целых три Павла. Пусти свечку богу поставить!..

— От греха пустить бы, Иван Кузьмич, — подсказал Сукнин. — А то, неравно, нападут немирные люди в степи, уведут работных, а нам снаряд чинить надо. Надолбу пни ногой — полетит к чертям!

— Эй, сколь вас внизу?

— Смилуйся, воевода боярин! Мене трех дюжин людишек. Хлебом не объедим и всего вина в кабаке не выпьем!

Яцын брякнул ключами.

— Старой, впусти сам, а как смена придет, то ключи принеси ко мне. Я у Федора буду. А работных поставить к посадским людям в дома.

Голова и Сукнин пошли вниз.

Заскрипели тяжелые, кованого железа ворота, отворились вторые ворота у надолб. Старик стоял у моста, в сумерках пропуская счетом работных людей в город. Первым прошел высокий, чернобородый, широкоплечий мужик в красной рубахе и с топором. Он поглядел на стрельца и усмехнулся. Воротный принял усмешку в обиду.

— Но-но-о! Проходи! — сурово рыкнул он, изобразив воинственный вид и тряхнув ратовище своего бердыша.