Стены слушают
Шрифт:
Вернувшись, он нашел, что мисс Бартон перестала плакать, но все еще выглядела отсыревшей и растрепанной.
– Вам надо хоть немного подтянуться, – посоветовал он. – Вы знаете, где находятся ванные комнаты?
Она вспыхнула, будто слово "ванные" приобрело интимный, полный значения смысл.
– Мы же не хотим, чтобы водитель был заинтригован вашей внешностью, – добавил Руперт. – Кстати, он будет ждать вас через десять минут на северном углу Кабрилло. Я подумал, так будет осторожней, чем вызывать его прямо сюда. Кстати, слово "осторожность"
– Мне никогда не приходилось осторожничать, – пожаловалась она. – Я никогда ничего не прятала.
– А как теперь?
– Я... я не знаю.
– Даже если не знаете, надо вести себя так, будто вам есть что прятать.
– У меня ощущение полной путаницы.
– Старайтесь не показывать этого.
– Не могу. Мне не войти завтра утром в контору, как если бы ничего не произошло.
– Придется, – отрезал он. – У вас нет выбора.
– Я могу уволиться. Быть может, в этих обстоятельствах лучше уволиться.
– Вы представляете себе, что произойдет, если вы уволитесь? Мистер Брандон сразу вообразит, что я устраиваю вас в любовном гнездышке на деньги моей жены.
Она сжалась внутри желтого пальто, будто это была раковина – защита от жуткой интимности таких слов, как "любовное гнездышко".
– Я стараюсь помочь вам, мисс Бартон. Но вы должны помогать себе тоже. И мне. Мы здесь оба замешаны.
– Нет, – шепнула она. – Мы не замешаны. Вместе – ни в чем. Я ничего не сделала, нечего не говорила. Я невинна. Я невинна!
– Я это знаю.
– Но я должна доказать это. Как доказать?
– Сохраняя контроль над собой. Не обсуждайте меня или мои личные дела ни с кем. Не отвечайте на вопросы, не предлагайте информацию.
– Тут только о том, что не делать. Что я могу делать?
– Лучше всего – поспешить уйти отсюда. Подите, вымойте лицо и причешитесь.
Приказание звучало грубовато, но он проговорил его таким добрым, почти отеческим тоном... Она откликнулась, как послушный ребенок.
В ванной комнате при кухне она вымыла лицо и вытерла его единственным висевшим на вешалке полотенцем. Она знала, что это должно быть полотенце Руперта, и, прижимая его ко лбу и горящим щекам, хотела снова заплакать, стоять тут долго и плакать.
Он ждал ее в кухне, уже надев пальто и шляпу. Его лицо казалось серым в свете флюоресцентных фонарей.
– Я провожу вас до угла.
– Нет. Вы наверняка устали. Вам надо лечь в постель.
– Я не хочу, чтобы вы в полночь шли по улицам одна.
– Разве уже полночь?
– Позже, чем полночь.
Снаружи туман капал с крыш, как дождь. Они шли бок о бок, застенчиво избегая прикосновений, настолько отстранившись друг от друга, насколько позволял узкий тротуар. Но невидимый мост пролегал через разделяющее их пространство. Мисс Бартон чувствовала это так же, как чувствовала в ванной комнате, прижимая к лицу полотенце Руперта. Она остро ощущала каждое его движение, ритм дыхания, размашистый шаг длинных ног, мерное раскачивание рук, вздохи, похожие на слова, которые высказать нельзя. "Что за
Прячась от своих мыслей, она заговорила:
– Какая тишина.
– Да.
– Странно, я чувствую такой грохот внутри.
– Грохот? Какого рода?
– Гонги грохочут, гонги. Он слабо усмехнулся:
– Никогда не слышал гонга. Зато гром в несметном количестве.
– Я думаю, у каждого должен быть собственный шум внутри.
– Я тоже думаю, что у каждого. Вон стоит ваше такси.
– Вижу.
– Вот пять долларов, чтобы с ним рассчитаться.
Она почувствовала, что, взяв деньги, берет больше, чем плату за такси. Но не спорила, даже не колебалась. Он вложил пятидолларовую кредитку в ее протянутую руку. То был их единственный физический контакт за весь вечер.
Вернувшись домой, Руперт, в который уже раз, перечитал письмо, полученное вместе с серебряной шкатулкой:
"Дорогой Руперт!
Хочу поблагодарить вас и Эми за красивую гирлянду и за сочувственное письмо. Похороны были очень скромные, и хотя Уильма назвала бы всю процедуру сверхсентиментальной, мы остались удовлетворены. Может быть, как всегда заявляла Уильма, похороны – варварский обычай, они действительно обычай и условность, однако в пору испытаний мы ищем утешения в обычаях и условностях.
Надеюсь, Эми уже оправилась от шока. Такое несчастье, что ей довелось быть очевидицей, как, впрочем, и всякому другому на ее месте. Но Уильма могла запланировать это. Она никогда не делала чего-нибудь втайне. Ей были необходимы зрители, не важно, аплодировали они или свистели. Другую попытку самоубийства, после ее первого развода, она предприняла в ванной комнате у одной подруги, где в то время был званый вечер со множеством народа. Никто из нас не думал тогда, что мы должны были предвидеть это. Эми тоже не должна чувствовать себя виноватой..."
Руперт хорошо помнил тот случай. Эми уехала с Брандонами на озеро Тахо, оттого он в одиночестве посетил Уильму в госпитале. Уильма без грима, в больничном халате, была бледна и осунулась.
– Уильма?
– Подумать только – увидеть вас здесь! Садитесь поудобнее. Если возможно удобство в этой вонючей дыре.
– Что, ради всего святого, заставило вас пойти на это?
– Ну и вопрос!
– Я его задал.
– Ладно. Мне все наскучило. Все это дурачье, болтающее и хохочущее. Я нашла пилюли в аптечке и приняла их. Вам когда-нибудь делали выкачивание желудка? Это ничего себе испытание.
– Наверно, вам стоило бы посетить психиатра?
– Я встречаюсь с психиатром последние две недели. Он зауряден, но у него удивительно завиваются ресницы. Три раза в неделю по пятьдесят минут сижу, глядя на его ресницы. Это завораживает. Я могу увлечься им. С другой стороны, он может надоесть. На черта мне сдались эти ресницы!
– Вы этим всерьез озабочены?
– Я устала, приятель. Выкатывайся.
Не прошло двух месяцев, как ресницы психиатра наскучили Уильме. И она перестала встречаться с ним.