Стена
Шрифт:
Мне не хотелось запускать поле, в первый год едва удалось справиться с сорняками, и я решила все немедля перекопать. Отдохнув денек и собрав бобы, взялась за дело. Только кончив, успокоилась. Бобы высушила на солнце и спрятала, чтобы посадить на будущий год. После долгих подсчетов часть картошки тоже отложила на семена. И никогда к ней не притрагивалась. Лучше попоститься пару недель, чем на будущий год пропасть с голодухи. Управившись с урожаем, я вспомнила о плодовых деревьях на лужайке, где нашла Беллу. Там обнаружилась яблоня, две сливы и еще одна яблоня, дикая. На обеих сливах поспело двадцать четыре плода, маленькие такие, пятнистые, все в каплях смолы и ужасно сладкие. Я их тут же и съела, а ночью от них разболелся живот. На яблоне было штук пятьдесят яблок, больших, с плотной кожурой и красными бочками: зимние яблоки, единственный сорт, до
Я всегда больше всего любила осень, хоть никогда не чувствовала себя осенью особенно хорошо. Днем — постоянная усталость и нервозность, ночью — часами беспокойная полудрема и навязчивые путаные сны. Эта «осенняя болезнь» и в лесу меня не миновала, но я не могла себе позволить особенно носиться с ней, да и не так уж она докучала. Вероятно, к тому же некогда было обращать на нее внимание. Неунывающий Лукс был особенно жизнерадостным, однако посторонний глаз вряд ли заметил бы разницу. Он ведь не унывал почти никогда. Я никогда не видела его в дурном расположении духа долее трех минут кряду. Он просто не мог противиться искушению радоваться жизни. А жизнь в лесу была для него сплошным искушением. Солнце, снег, ветер, дождь — все причина для восторга. Рядом с Луксом невозможно было долго грустить. Даже как-то неловко, что житье со мной приносило ему столько счастья. Не думаю, что взрослые дикие звери счастливы или хотя бы веселы. В собаке эту способность развило совместное существование с человеком. Хотелось бы мне знать, почему мы действуем на собак как наркотик. Судя по всему, манией величия человек обязан собакам. Даже я иногда воображала, что во мне есть что-то особенное, раз Лукс, завидев меня, захлебывается от восторга. Разумеется, ничего-то особенного во мне нет, просто Лукс, как все собаки, испытывал неодолимую потребность в человеке.
Иногда теперь, идучи в одиночку зимним лесом, я, как прежде, беседую с Луксом. Сама не замечаю этого, пока не спохватываюсь и не замолкаю. Поворачиваю голову и пытаюсь схватить взглядом отблеск каштановой шерсти. Но никого на дороге, только голые кусты да мокрые камни. Ничуть не удивительно, что я до сих пор слышу, как трещат у меня за спиной сухие ветки, слышу его легкие шаги. Где же еще скитаться маленькому призраку собаки, как не по моим следам? Привидение это дружелюбное, я не боюсь его. Лукс, веселая и красивая собака, моя собака, наверное, шорох твоих шагов, мерцание твоей шерсти — это все только мое воображение. Пока я есть, ты будешь идти по моему следу, голодный и тоскующий, как голодна и тоскую я сама, идущая по чьему-то незримому следу. Но обоим нам нашей дичи никогда не догнать.
Десятого октября собрала яблоки и разложила их в спальне на одеяле. По утрам уже стало так холодно, что того и гляди — жди заморозков. Пора отправляться за брусникой.
На этот раз я не стала долго осматривать окрестности. С первого взгляда видно, что ничего не изменилось. Только леса оделись в разноцветный убор. Дул ветер, а солнце грело так слабо, что, пока я собирала ягоды, окоченели руки. В хижине я вскипятила чаю, дала Луксу немного мяса, потом засунула ведро с ягодами в рюкзак и спустилась в долину. Из ягод сварила варенье и разложила его по банкам. Оно тоже поможет перезимовать.
Теперь осталось только два дела. Нужно запасти травы Белле на подстилку, а сено до наступления холодов сносить в гараж. Можно не спешить, время еще есть. Я срезала траву серпом и мешала ее с сухими листьями. День спустя она высыхала и я убирала ее на маленький чердак под крышу хлева. Остаток сложила прямо в хлеву, в углу. А потом наконец перетаскала сено в гараж и получила право передохнуть.
И вот я в самом деле сижу на скамейке перед домом, греюсь на неярком солнышке, и никакого вреда от этого нет: я слишком устала, чтобы заниматься самокопанием.
Я
Прошли весна, лето и осень, я сделала все, что могла. Вероятно, в этом не было никакого смысла, но я слишком устала, чтобы думать об этом. Все мои животные — со мной, я заботилась о них, как могла. Солнце било в лицо, я закрыла глаза. Но не уснула — слишком устала, чтобы спать. И не шевелилась — всякое движение причиняло боль, а мне хотелось тихо посидеть на солнышке, чтобы ничего не болело и думать тоже не надо было.
Тот день помню хорошо. Вижу блестящие паутинки в дрожащем золотисто-зеленом воздухе между деревьев, около хлева, под елями. Все стало по-новому глубоким и ясным, мне хотелось просидеть целый день, глядя перед собой.
Вечером, когда я возвращалась из хлева в дом, небо затянуло и мне показалось, что потеплело. Ночью спала очень плохо, хоть и устала, но это не раздражало. Я удовлетворенно вытянулась и ждала сна. Однажды мне пришло в голову, что вообще спать — слишком большое расточительство. Под утро домой вернулась Кошка, устроилась у меня в ногах и заурчала. Было уютно и тепло, и спать не хотелось. Но в конце концов я, верно, все же уснула, потому что, когда проснулась, было уже поздно и Лукс бурно рвался на улицу. Шел дождь — к моему удовольствию, ведь так долго было сухо. Ручей почти пересох, форелям приходилось туго. Дождь висел над лесом серой пеленой, выше сгущался в туман. Стало теплее, чем в погожие деньки, но все блестело от сырости. Я знала: этот дождь означает конец осени. За ним придет зима — долгая пора, которой я боюсь. Я медленно пошла в дом затопить печь.
Дождь шел два дня, становилось все холоднее. Двадцать седьмого октября выпал первый снег. Лукс встретил его с радостью, у Кошки испортилось настроение, а Жемчужина с любопытством уставилась на белые хлопья. Я отворила ей дверь, и она осторожно приблизилась к странной белой штуке, скрывшей дорогу. Очень медленно подняла лапку, потрогала снег, испуганно отряхнулась и умчалась в дом. Десятки раз на дню она предпринимала все новые попытки, но так и не смогла ступить в холодную слякоть. Кончилось тем, что она уселась на подоконнике и, по примеру матери, замечталась. Старая Кошка, отважная и многоопытная, очень не любила шлепать по мокрому снегу. Ночью она выбиралась на улицу только по неотложной нужде и немедленно возвращалась. Она — создание в высшей степени чистоплотное, в доме ведет себя аккуратнейшим образом и точно так же воспитала детей. С добычей она равным образом расправляется где-то в лесу. Весьма вероятно, что прежде ей вообще запрещали входить в дом. Жемчужина же всегда приносила форель домой, а Тигр непременно притаскивал всякую жертву к моим ногам, чтобы я погладила его, а уж только потом прикасался к ней. И меня очень радует, что Кошка избавила меня от такого рода знаков внимания и так необыкновенно независима. Случись что — она и без меня обойдется.
У всех моих кошек была и есть привычка после еды ходить вокруг миски и скрести лапами землю. Не знаю, к чему бы это, но они всегда ведут себя именно так. Кошки вообще обожают китайские церемонии и очень обижаются, если нарушишь их таинственные ритуалы. По сравнению с ними Лукс был сущее дитя природы, и, по-моему, они слегка презирали его за это.
Если я сажала одну из кошек на скамейку, она спрыгивала, три раза прохаживалась туда-сюда и садилась потом на то же самое место, куда я ее посадила. Так они утверждают свою свободу и независимость. Мне всегда нравилось следить за ними, а к моей симпатии всегда примешивалось почтительное восхищение. Похоже, с Луксом был тот же случай. Он был привязан к кошкам — они ведь были нашими, особенно ему нравилась Жемчужина: она никогда не шипела и не фыркала на него, но он всегда испытывал по отношению к ней некоторую неуверенность.