Стена
Шрифт:
С дровами провозилась до конца августа. Руки потихоньку привыкли. В них все время было полно заноз, их каждый вечер нужно было вытаскивать пинцетом. Прежде этим пинцетом я выщипывала брови. Теперь же оставила их в покое, они выросли густые и гораздо темнее волос, придавая глазам мрачное выражение. Это мне было совершенно безразлично, главное — ежевечерне приводить в порядок руки. Мне здорово везло — ни одна из заноз ни разу не загноилась, только изредка начиналось небольшое воспаление, которое я смазывала йодом, и за ночь все проходило.
Из-за дров почти не обращала внимания на чудную погоду. Ничего не видела, одержимая мыслью запасти достаточно дров. Покончив с последним поленом, я разогнула спину и решила немного заняться собой. Даже удивительно, как мало радует меня окончание очередного дела. Не успев кончить, я уже забываю о нем и думаю о новом. Вот и тогда из отдыха тоже ничего не получилось. Так было всегда. Надрываясь, я мечтаю, как тихо и мирно буду отдыхать на скамейке. Усевшись же на нее, теряю покой и высматриваю новое дело. Не думаю, что
Отдохнув два дня, перестирав и починив белье, я занялась починкой дороги. Нагрянула в ущелье с мотыгой и лопатой. Да без тачки мало что можно было сделать. Мотыгой разрыхлила грунт, засыпала вымоины и плотно утрамбовала их лопатой. Ближайший ливень скоро размоет дорогу, и я снова примусь засыпать и трамбовать. Ужасно не хватает тачки. Но о тачке Гуго не подумал. Да он никогда и не собирался собственноручно заниматься дорогой. Полагаю, что охотнее всего он купил бы не дом, а бункер, и не сделал этого только потому, что считал такой шаг асоциальным, а он очень не хотел, чтобы его считали асоциальным. Вот ему и пришлось удовольствоваться полумерой, больше похожей на игру, но немного утолявшей его страхи. Разумеется, он отдавал себе в этом отчет, он всегда оставался сугубым реалистом, иногда сознательно отдававшим себя на съедение угрюмой панике, чтобы получить возможность спокойно работать и жить дальше. Так вот, в его мечтаниях тачке, похоже, никогда не было места. Поэтому дорога и сегодня в отвратительном состоянии. Я разравниваю гравий, но его становится все меньше, обнажается скала. Конечно, могла бы помочь делу галька из ручья, но тут-то и встает вопрос транспортировки. Хотя можно насыпать гальку в мешок и волочить, взвалив на буковые ветки, к дороге. Как будто хватит пятнадцати мешков, но наверняка трудно сказать. Вероятно, этим мне следовало заняться еще год назад, сейчас же кажется, что никакого смысла в этом нет. Даже таскать домой сено по высохшему руслу ручья легче, чем отволочь на дорогу пятнадцать мешков гальки.
Шестого сентября посмотрела картошку и обнаружила, что клубни пока слишком маленькие, а ботва — еще слишком зеленая. Так что на пару недель придется умерить свои аппетиты; но вид маленьких картофелин вдохнул новую надежду. То, что я не съела картошку, а посадила ее — основа моей нынешней относительной уверенности в завтрашнем дне. Если какое-нибудь стихийное бедствие не уничтожит урожая, я никогда не умру от голода.
Бобы уже тоже поспели и приумножились, хоть взошли и не все. Большую их часть я собиралась пустить на семена. Мои труды начали приносить плоды, да уж и пора было, ремонт дороги меня совершенно вымотал. Несколько дней шел дождь, я вставала сделать только самое необходимое и все оставшееся время проводила в постели. Днем тоже засыпала, и чем больше спала, тем большую усталость чувствовала. Не знаю, что такое со мной было. Может, не хватало важных витаминов, а может, я просто обессилела от переутомления. Луксу это совершенно не нравилось. Он все возвращался ко мне и толкал меня мордой, а когда это не помогало, ставил передние лапы на кровать и лаял так громко, что спать и думать было нечего. Тогда я на минуту возненавидела его как рабовладельца. Я, чертыхаясь, оделась, взяла ружье, и мы пошли в лес. Да и пора уже было. В доме не осталось ни кусочка мяса, Лукса я кормила последними драгоценными макаронами. Мне удалось подстрелить косулю, и Лукс вновь был мной доволен. Я немножко поразыгрывала восторг, взвалила косулю на плечи и пошла домой. В ту пору, поразмыслив хорошенько, я стреляла только ослабевших самцов. Боялась, что дичь, отстреливаемая теперь только на моем участке, да и то немного, расплодится и через несколько лет окажется в западне дочиста обглоданного леса. Вот и отстреливала самцов, чтобы как-то помочь делу. Думаю, что была права. Теперь же, два с половиной года спустя, я замечаю, что дичи стало больше, чем прежде. Если когда-нибудь надумаю покинуть эти места, я выкопаю такой глубокий проход под стеной, что этот лес никогда не станет ловушкой. Мои косули и олени найдут тучные безграничные луга или внезапную смерть. И то и другое лучше, чем плен в дочиста обглоданном лесу. Природа мстит за то, что давно извели всех хищников и у дичи не осталось естественных врагов, кроме человека. Иногда, закрывая глаза, я вижу великий исход из леса. Но это просто фантазии. Никак не может человек бросить эту привычку — грезить наяву.
Я разделала косулю — в первое время это стоило мне великих трудов — и разложила посоленное мясо по ведрам, плотно завязав крышки. Потом отнесла их к роднику и погрузила до краев в ледяную воду. Это не тот родник, что питает колодец, здесь очень много ключей. Он бьет под большим буком и собирается в глубокой вымоине у корней в маленькое озерцо, пробегает несколько метров и вновь исчезает под землей. Один из гостей Гуго, маленький человечек в очках, уверял однажды, что под горами и даже под долиной простираются огромные пещеры. Не знаю, так ли это, но не раз видела, как родник или ручеек бесследно исчезает в земле. Судя по всему, маленький человечек прав.
Иногда меня по целым дням преследует мысль об этих пещерах. Сколько чистейшей, профильтрованной сквозь почву и известняки воды собирается там внизу. По-видимому, в пещерах есть
Хотя, разумеется, все может сложиться иначе. Риск все еще велик. В любой день они могут прийти за мной. Чужаки, и я им чужая. Сказать друг другу нам уже нечего. По мне, лучше бы они совсем не появлялись. Тогда, в первый год, я еще так не думала и не чувствовала. Все изменилось почти незаметно. Поэтому я больше не отваживаюсь строить слишком далеко идущие планы, я же не знаю, что стану думать и чувствовать через два года или через пять, а то и десять лет. Даже предположить не могу. Мне не нравится существовать как Бог на душу положит, без всякого плана. Мне пришлось стать земледельцем, а земледельцы должны думать о будущем. Очевидно, я всегда была просто неудавшимся земледельцем. Вероятно, моим внукам было бы суждено стать легкомысленными мотыльками. Мои дочери, во всяком случае, избегали любой ответственности. Я перестала дарить жизнь и смерть. Даже одиночество, многие поколения бывшее нашей долей, умрет вместе со мной. Это не хорошо и не плохо, просто так есть, и все.
И как только пережить эту зиму?
Просыпаюсь, пока еще темно, тут же встаю. Если останусь в постели — начну думать. Боюсь утренних мыслей. Вот и берусь за работу. Белла радостно здоровается. В последнее время у нее так мало радостей. Удивляюсь, как только она может день и ночь стоять одна в темном хлеву. Я так мало о ней знаю. Может, иногда она видит сны, обрывки воспоминаний: солнце греет спину, сочная трава на лугу, жмется теплый душистый теленок, нежность, нескончаемый безмолвный диалог прошлой зимы. Рядом шуршит соломой теленок, знакомо дышит знакомым носом. Воспоминания всплывают в тяжелом теле и уходят со слабым током крови. Ничегошеньки я об этом не знаю. Каждое утро глажу ее по большой голове, говорю с ней, а она смотрит мне в лицо влажными глазищами. Если бы это были человеческие глаза, они бы казались слегка безумными.
На печурке — лампа. При ее желтоватом свете я мою Беллино вымя теплой водой и дою ее. Она снова начала давать молоко. Немного, но нам с Кошкой хватает. При этом говорю и говорю, сулю нового теленка, длинное теплое лето, свежую зеленую траву, теплые дождики, прогоняющие комаров, и опять — теленка. А она смотрит на меня ласковыми сумасшедшими глазами, наклоняет широкий лоб, чтобы я почесала между рогов. Я живая и теплая, она чувствует, что я хочу ей добра. А больше мы никогда ничего друг о друге не узнаем. После дойки чищу хлев, в него врывается холодный зимний воздух. Никогда не проветриваю дольше, чем необходимо. В хлеву и без того холодно: дыхания и тепла одной коровы не хватает, чтобы нагреть его. Даю Белле шуршащего душистого сена и наливаю в лохань воды, а раз в неделю чищу ее короткую гладкую шерсть щеткой. Потом забираю лампу и на целый одинокий день оставляю ее в полумраке. Не знаю, что бывает, когда я ухожу. То ли Белла долго глядит мне вслед, то ли погружается до вечера в мирную полудрему… Как бы это изловчиться проделать дверь в спальне! Я думаю об этом каждый день, покидая Беллу. Я уже успела рассказать ей про это, пока рассказывала, она облизала мне все лицо. Бедняжка Белла.
Потом несу домой молоко, развожу огонь и готовлю завтрак. Кошка слезает с кровати, идет к своей плошке и пьет. Потом забирается под печку и облизывает шкурку. С тех пор как умер Лукс, она спит днем на его прежнем месте под теплой печкой. Прогнать ее у меня духу не хватает. Лучше так, чем видеть пустое печальное место. Утром мы с ней почти не разговариваем: по утрам она обычно брюзглива и замкнута. Я подметаю в комнате, приношу дров. Тем временем становится совсем светло, то есть насколько может быть светло облачным зимним утром. На прогалину с криком слетаются вороны и рассаживаются по елкам. Значит, уже полдевятого. Если есть какие отбросы, выношу их и кидаю под елями. Когда приходится работать на улице — колоть дрова, разгребать снег, — я надеваю кожаные штаны Гуго. Очень трудно было их ушивать. Они достают мне до щиколоток, в них я не мерзну даже в самые холодные дни. После обеда и уборки сажусь за стол и пишу эти вот заметки. Можно бы и соснуть, да не хочется. К вечеру нужно устать так, чтобы уснуть как убитой. Да и лампу нельзя жечь слишком долго. Будущей зимой вообще придется обходиться свечами из оленьего жира. Уже успела попробовать — они отвратительно воняют, но и к этому придется привыкнуть.