Стеклянный мост
Шрифт:
— Ну вот, — сказала соседка, — здесь совсем недалеко. Вы и не заметите, как приедем.
Но мне показалось, что дорога очень долгая. Я взяла сумку на колени и стала смотреть в окно. Когда мы подъезжали к Утрехту, я первая встала и вышла в коридор.
— Приятно погостить в Утрехте! — крикнула мне вслед соседка.
Эти слова звучали в моих ушах, когда я шла через вокзальную площадь. Я все еще слышала их, когда свернула за угол и по широкой улице с магазинами шагала мимо кафетерия, откуда вырывался сальный запах жареного. Перед витриной обувного магазина я остановилась: мне было так дурно,
Немного погодя я стояла у подъезда нужного мне дома. Еще утром Дав сказал, что квартира находится над бакалейной лавкой. Как только я позвонила, дверь открыли. Я поднялась наверх. Лестница была крутая, застланная темно-красной дорожкой. На первой площадке горела тусклая лампочка. На следующем марше в нескольких местах не хватало стоек перил. Этот лестничный марш был еще круче и длиннее первого. Наверху стояли мужчина и женщина. Они молча смотрели на меня.
— Мое имя… — начала я.
— Мы знаем, — сказал мужчина. — Ваш брат звонил из Амстердама и сказал, что вы приедете одна.
— Он еще что-нибудь сказал? — спросила я.
— При проверке документов задержали его жену. Он хотел присоединиться к ней сразу после разговора с нами.
Я прошла за ними в квартиру. Там меня усадили в глубокое кресло.
— Мне очень жаль, — сказал мужчина, — у нас здесь нет свободного места. Но я знаю для вас хороший адрес.
Его жена поставила передо мной чашку чая. Сумка все еще была у меня в руках. Я положила ее на колени и стала пить чай.
Перекресток
В тот же вечер я уехала обратно в Амстердам.
"На ночь вы можете, конечно, остаться здесь", — сказали мне те люди в Утрехте, но оставаться я не хотела. Я хотела немедленно вернуться. Они настаивали, чтобы я по крайней мере поела и немного отдохнула. Я не чувствовала ни усталости, ни голода. Я позвонила в Амстердам знакомому.
— Приезжай сюда, — ответил Ваут.
Несколько недель тому назад мы познакомились в одной еврейской семье. Моих родителей к тому времени уже увезли. "Если у вас будут трудности, позвоните мне", — сказал он тогда. До сегодняшнего дня я даже не вспоминала о нем.
Через несколько часов с сумкой брата в руках я села в поезд. Теперь я не обращала внимания на проверку документов, не смотрела на полицию, на солдат, не искала в вагоне укромного уголка. Страх отпустил. Если даже я сейчас попаду им в лапы, у меня по крайней мере не будет ощущения, что я осталась в этом мире одна.
Ваут уже ждал меня на вокзале Амстел.
— Я переговорил с дядей Ханнесом, — сказал он. — Завтра утром он зайдет за тобой.
Я не спросила, кто это — дядя Ханнес. Он словно бы считал его моим родным дядей — что ж, пусть будет так.
— Кроме этой сумки, у тебя ничего нет? — спросил Ваут.
— Есть еще чемодан с одеждой, — ответила я, — но он остался на Ветерингсханс.
Ваут обещал сходить за ним.
На следующее утро на остановке автобуса, на Суринамеплейн, я встретила дядю Ханнеса. Это был старик с красным,
На одном из перекрестков дядя Ханнес сделал мне знак, и мы вышли. Автобус быстро покатил дальше. Дядя Ханнес вытащил из-за дерева велосипед. Привязал на багажник мой чемодан.
— Иди по этой дороге, — сказал он, — до пятого хутора. — Он кивнул мне и сел на велосипед. Я стояла на перекрестке и смотрела ему вслед; на багажнике ерзал мой чемодан. Вдали в облаке пыли исчез автобус. Видимо, было часов двенадцать, потому что солнце стояло в небе очень высоко. Над лугами струился горячий воздух. Я пошла по следам велосипеда дяди Ханнеса, солнце пригревало мне голову и спину. Хорошо, что старик захватил мой чемодан — дорога до пятого хутора оказалась очень длинной.
На пороге дома стояла старая крестьянка.
— Входи, — сказала она.
В низком, темном помещении за длинным столом сидело множество людей. Во главе стола сидел дядя Ханнес. Кто-то придвинул мне стул и поставил кружку молока. Молоко было холодное. Посредине стола стояло большое блюдо с бутербродами. С блюда каждый брал себе сам. Женщина, сидевшая рядом со мной, положила несколько бутербродов на мою тарелку.
— Тебе надо поесть, девочка, — улыбаясь сказала она.
У нее были темные волосы, собранные в тяжелый узел на затылке. Меня поразили ее руки — изящные, с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Это были руки женщины, которая в пятницу вечером расстилает на столе белую камчатную скатерть, расставляет серебряные молитвенные бокалы и бутылку вина, накрывает праздничный хлеб вышитой салфеткой. Я вспомнила маму, как в пятницу вечером она накрывала праздничный стол и как мы в нашей светлой, такой уютной комнате ждали, когда отец вернется из синагоги. Тогда глотком вина и кусочком хлеба мы открывали празднование субботы.
— Съешь все-таки что-нибудь, — настаивала соседка.
Я взяла бутерброд и осмотрелась вокруг. На том конце стола сидели женщины в пестрых фартуках. Мужчины были в комбинезонах. Бросалось в глаза, что все это люди смуглые, с темными волосами. Маленький мальчик напротив меня за обе щеки уплетал бутерброд и с любопытством смотрел на меня темно-карими глазами. Соседка еще раз наполнила мою чашку.
— У меня дочка твоих лет, — сказала она. И улыбнулась.
— Да? — сказала я. — Идти было очень жарко.
— Но здесь-то прохладно. Я не знаю, где она сейчас.
— Кто? — спросила я.
— Моя дочь, — ответила она.
— О да, — сказала я. И добавила: — Мне пришлось очень долго идти пешком.
— Это очень глухие места, — согласилась женщина. — Она тоже должна была приехать сюда; так было бы лучше всего.
— Конечно, — сказала я, — этот дом ужасно далеко от перекрестка.
— Ты останешься здесь? — спросила она.
— Не знаю, — ответила я.
Когда все поели, дядя Ханнес стал читать молитву. Остальные склонили головы. После молитвы все встали и вышли из комнаты. За столом осталась одна я.