Стеклянный мост
Шрифт:
— Нет, не знаю.
— Ты уверена? — допытывался он.
Он подошел ко мне почти вплотную. На отворотах плаща виднелись серые пятна табачного пепла. Галстук повязан кое-как.
— Я здесь никого не знаю, — повторила я. И отступила на шаг назад.
— Так, — буркнул он, возвращая мне удостоверение. — Можешь идти.
Я пошла дальше. И, только выйдя на Веесиерплейн, рискнула оглянуться. Он все еще стоял на том же месте. Кто она, эта девушка? — спрашивала я себя. Может быть, я видела ее где-нибудь, может быть, мы проходили мимо друг друга там, на Сарфатистраат.
На Веесперстраат было
Когда я свернула на Рутерсстраат за угол, толстяка на прежнем месте не было. Я хотела спросить у мамы, знает ли она эту девушку, но мама встретила меня в коридоре с озабоченным лицом.
— Тети Каатье там нет, — сказала она. — Из дома престарелых всех увезли.
— Всех-всех? — спросила я.
Мама молча кивнула головой. Я отдала ей сумку с покупками.
Тетя Каатье так мечтала еще раз попутешествовать, подумала я, входя в дом. Отец рассказал нам, что слышал от людей, живших по соседству с домом престарелых.
Лишь через несколько часов я опять вспомнила о девушке, о моей сверстнице, которой я не знала.
Лепелстраат
Выйдя на Лепелстраат, я увидела, как в дальнем конце улицы появился полицейский фургон. В кузове плотными рядами сидели солдаты в зеленой форме и касках. Машина остановилась, и солдаты выскочили на мостовую. Я повернулась и хотела пойти обратно, но и с этой стороны уже подъехала такая же машина. В ней тоже, точно оловянные солдатики в игрушечном грузовике, неподвижно и прямо, с автоматами у ног сидели солдаты. Они одновременно спрыгнули на мостовую, побежали к домам и стали вышибать двери. Но большинство дверей уже было приоткрыто, и солдаты без труда проходили внутрь. Один из них подошел ко мне и велел садиться в машину. Там еще никого не было.
— Я живу не здесь, — ответила я.
— Все равно, садись, — сказал человек в зеленой форме.
Я не двинулась с места.
— Нет, — еще раз отчетливо повторила я, — я живу не на Лепелстраат. Спросите у вашего командира, имеете ли вы право забирать людей, которые живут не здесь.
Он направился к офицеру, который, стоя в нескольких метрах от машины, наблюдал за действиями своих подчиненных. Они о чем-то поговорили, причем солдат несколько раз показывал на меня. Я
Солдат вернулся ко мне и спросил мое удостоверение. Затем он передал его офицеру, который взглянул на документ и возвратил его солдату, пробормотав что-то, еле шевеля губами. Сжимая в руке мое удостоверение и свой автомат, солдат опять пошел ко мне. Теперь он шагал медленней, чем в первый раз. Попутно отшвырнул ногой обрывок бумаги, заброшенный ветром на ступеньки. Каска у него была надвинута на глаза: казалось, лоб его был из зеленой стали. Мальчик на крыльце доел бутерброд и надел рюкзак.
Солдат отдал мне удостоверение и сказал, что я могу идти. Я прошла мимо машины. Там, на скамейках, уже сидели несколько женщин. Еще одна старуха неловко влезала в кузов. У нее с собой было коричневое одеяло. Какой-то мужчина подсаживал ее сзади. Где-то сильно колотили в дверь. Где-то с силой захлопнули окно.
На Рутерсстраат я припустилась бегом. И бежала до самого дома.
— Что-то очень скоро ты вернулась! — сказала мама. — Ты была у мясника?
— Нет, — сказала я, — не пришлось.
— У него было закрыто? — спросила мама.
— Нет, — отвечала я, — солдаты перекрыли Лепелстраат.
На следующее утро я снова шла по Лепелстраат. Вся улица была усыпана обрывками бумаги. Наружные двери распахнуты настежь. В одном из темных подъездов сидела на лестнице серая кошка. Когда я остановилась у крыльца, она убежала наверх и настороженно смотрела оттуда, выгнув спину. На ступеньке лежала детская рукавичка. Дальше, через несколько домов, дверь совсем сорвали с петель. Полотно ее было разбито в щепки, почтовый ящик косо висел на одном гвозде. Из ящика высовывались какие-то бумаги. Непонятно — бандероли или письма. Из многих окон шторы выхлестнулись наружу и колыхались на ветру. Кое-где на самом краю подоконника валялись опрокинутые цветочные горшки. В другом месте я увидела в окно накрытый стол. Кусок хлеба на маленькой тарелочке. Нож, воткнутый в масло.
Лавка мясника, куда меня вчера посылали за мясом, стояла пустая. Поперек двери прибили деревянную перекладину, так что попасть внутрь было невозможно. Сделали это, вероятно, очень рано утром. С улицы лавка выглядела чистой и аккуратно прибранной. Будто мясник только что навел там порядок. Дверь лавочки с соленьями была сорвана с петель и валялась на земле. В воздухе еще висел уксусный аромат от бочонков с огурцами. Из-под двери к водосточному желобу тянулся мокрый след. Наверно, от перевернутых бочек.
Вдруг поднялся ветер. Бумажный вихрь закружился по асфальту, прибиваясь к стенам домов. Неподалеку с шумом захлопнулась дверь. Но из дома никто не вышел. Где-то звякнуло незакрытое окно. Стукнули оконные ставни. Хотя до вечера было еще далеко.
Уже собираясь повернуть за угол, я заметила на дверном косяке эмалированную пластинку с изображением красного глаза — эмблемой службы ночной охраны помещений.
Дверь была распахнута настежь.
Они пришли