Стеклянный лес
Шрифт:
– Извини. Я в порядке. Ложись спать. – Затем поворачивался к жене спиной и отодвигался от нее как можно дальше.
И все же Силья цеплялась за слова медсестры как утопающий за соломинку, уверяя себя, что со временем все наладится.
На смену осени пришла зима. Дорожка к дому скрылась под слоем снега и замерзла. С фронта приходили новости о том, что армия Гитлера доживает свои последние дни, а Силья все ждала, что Генри положит конец холодности и отчуждению и однажды прижмется к ней, неуверенно возьмет за руку и шепотом спросит, готова ли она попробовать… Но этого так и не случилось.
Одной
– Мне не стало лучше, иначе я бы тебе сказал. Если же я ничего не говорю, значит, тема закрыта. – Он отвернулся и натянул одеяло до подбородка.
Силья была поражена тем, что Генри даже не хочет ничего обсуждать. Памятуя о той страсти, которую они испытывали друг к другу до его отъезда в Европу, она попросту не могла поверить, что муж сделает вид, будто ничего и не было.
Неужели его раны настолько серьезны? Но ведь он сам ее учил, что близость может принимать различные формы. Силья знала, что война меняет людей, но совсем не ожидала, что перемены окажутся настолько радикальными.
Неужели Генри разлюбил ее? Возможно. Но если он больше ее не любил, то зачем к ней вернулся?
Когда Силья задала мужу этот вопрос, он вздохнул и посмотрел на нее как на неразумное дитя.
– Ты моя жена. И мать моего ребенка. – Во взгляде Генри вспыхнул гнев. – Знаешь, сколько хорошеньких англичанок я встречал? Ты хотя бы понимаешь, как соблазнительны такие встречи для мужчины на войне? Ты знаешь, сколько парней попросило у своих жен развода, находясь за океаном? Но я не собираюсь этого делать, Силья, что бы ни произошло. Брак – это навсегда.
– Конечно, – согласилась Силья, – и я так рада, что ты говоришь это…
– И еще, – перебил ее Генри, – подумай о том, сколько мужчин вернулось домой в мешках для трупов. К тебе же муж вернулся живым. А ты только и делаешь, что жалуешься.
– Я не жалуюсь, – возразила Силья. – Я просто хочу… – И осеклась.
Генри с вызовом посмотрел на нее.
– Чего же именно?
– Я хочу… чтобы мы были счастливы, – пробормотала она. – Так же, как до твоего отъезда…
– Если хочешь быть счастливой, начни с того, что прекрати ныть, – отрезал он. – Будь благодарна судьбе за то, что имеешь.
Их квартира с двумя спальнями, всегда казавшаяся Силье просторной, с появлением Генри вдруг словно бы уменьшилась в размерах. Микаэла перенесла свои вещи в меньшую комнату, которую раньше занимала Силья, и теперь делила ее с Руби. Силья же с супругом переместилась в бывшую комнату матери.
Силья с головой окунулась в учебу. Получив высший балл по всем предметам, она ждала выпускных экзаменов, которые должны были состояться через несколько месяцев. Микаэла стала меньше работать по ночам, объясняя это тем, что фабрика сократила число ночных смен, поскольку фронту уже не требовалось такое количество военного обмундирования, как прежде. Наверное, она говорила правду, но Силья подозревала, что мать чувствует себя некомфортно наедине с Генри, пока дочь находится в колледже.
Микаэла надеялась уволиться и сидеть дома с Руби, но только в том случае,
Силья старалась заставить его подумать о будущем. В июне был принят Солдатский билль о правах. Правительство планировало оказывать ощутимую финансовую поддержку возвращавшимся с фронта военным: предоставлять субсидии на открытие собственного дела, оплачивать обучение в университетах и колледжах, – так что теперь Генри был хозяином собственной судьбы. Силья считала, что этот билль открывал перед ним множество возможностей, но муж полагал, что никакой спешки нет. Его вполне устраивало то, что он может спокойно поправлять свое здоровье и проводить время с дочерью.
– А ты не останавливайся на полпути, – сказал он однажды Силье. – Закончи образование и получи эту свою степень, которая даст тебе возможность устроиться на любую работу.
Силья наблюдала, как Генри поставил перед сидевшей на детском стуле Руби тарелку с рисом, вложил в руку дочери маленькую ложку и помог правильно зажать в пальцах. Руби вопросительно посмотрела на мать, словно ожидая ее одобрения перед тем, как сделать то, чего от нее хотел отец. Силья кивнула. Малышка опустила другую руку в тарелку, положила немного риса в ложку и отправила ее в рот. Силья улыбнулась, и девочка улыбнулась в ответ.
Внимание Генри было полностью поглощено ребенком, и Силье даже показалось, будто он вообще забыл о ее присутствии, но тот внезапно заговорил, не глядя на жену:
– Я позабочусь о Руби. Тебе не стоит о нас беспокоиться.
Микаэле тоже было очень непросто. Она никогда не жила с мужчиной, а теперь была вынуждена терпеть в доме зятя, к тому же отобравшего у нее обязанность, которую Микаэла просто обожала, – заботу о внучке.
– Ему стоит пойти на работу, – изводила она Силью. – Какой мужчина будет целыми днями сидеть дома и нянчиться с ребенком?
– Тише, "aiti, – пыталась успокоить мать Силья. – Генри был на войне, получил ранения. Ему нужно время.
Силья любила мать, но, несмотря на это, хотела съехать от Микаэлы и вообще из Алку. Она мечтала о доме в пригороде, с тремя спальнями и двумя ванными комнатами, пахнущем свежими сосновыми досками и краской, с ковровым покрытием на полу, однако переехать они не могли – во всяком случае в ближайшее время. Весной 1945 года Силья заподозрила, что со здоровьем матери творится что-то неладное.
Микаэла кашляла дни напролет, но говорила, что это результат долгой работы в прачечной.
– Виной всему порошки и отбеливатель. Там кашляли все, тебе не стоит беспокоиться.
После долгих уговоров Силья все-таки убедила мать показаться доктору, и ее опасения подтвердились: у Микаэлы диагностировали рак легких.
В день выпускного в колледже Микаэла с трудом спустилась в подземку, кашляя так сильно, что другие пассажиры в страхе отсаживались подальше, а прежде чем выйти на улицу, несколько раз останавливалась, чтобы передохнуть.