Стеклянный город
Шрифт:
Амильо выложил на стол свой синий обруч. Похоже, он с ним не расставался.
— Хочешь?
Что я мог сказать? Конечно, хочу!
У степи не было горизонта. Травы низко клонились от ветра, и быстро бежали по небу пушистые облака. Я шел. Никуда и ниоткуда, просто шел, расправив плечи, подняв подбородок, размахивая руками, и идти было радостно. Потом я бежал, едва касаясь земли, всё быстрее и быстрее, я торопился. Потом я увидел женщину и коня, на которого она собиралась сесть, и закричал, что есть силы: "Марта!
"Марта, я же тут, рядом! Ты видишь меня? Ты простишь меня когда-нибудь, Марта? Ну, как же мне докричаться до тебя!"
Она смотрела сквозь меня и не видела, потом вскочила на коня, отъехала, и почему-то обернулась. Губы ее шевельнулись, но слов я не разобрал. Я долго бежал за ней вслед, зная, что никогда не догоню ее…
Когда я увидел обруч на столе, то понял, что он потух. Теперь он блестел, как обыкновенная синяя стекляшка.
— Можешь его выбросить, — сказал Амильо безразлично.
Я откупорил бутылку и разлил вино по бокалам.
— За твою жену, Алонский. И за мою сестру!
**************************************
""""""""""""""""""17
Эрна смотрелась в зеркало, что висело у нее между окон. На ней было узкое черное платье с глухим воротником, стянутое на талии простой веревкой. Я и раньше догадывался, что эта ведьма стройна как статуэтка, а теперь в этом убедился. Она вздрогнула, когда я вошел, и глаза ее нехорошо сверкнули в полумраке.
Было уже поздно, все огни в городе погасли, окна покрылись инеем, и потихоньку начал завывать ночной ветер. Комната освещалась только угасающим огнем в камине, я подкинул в него дров.
— Я хотела к тебе зайти, но ты заперся с этим человеком. Вы что, вместе пили?
— Так, самую малость.
— Я вижу.
— Ну что ты сердишься?
— Я просила тебя мне верить. Но ты, кажется, веришь ему.
Я был пьян, и она показалась мне более доступной в этом узком платье.
— Ну-ка иди сюда, я тебе всё объясню.
Я посадил ее к себе на колени, и поцеловал в ужасные глаза и сердитые губы.
— Ты, колдунья, скажи: можно заставить человека сделать то, что он не хочет?
— Конечно. Принуждением.
— Нет. Чтобы добровольно, и чтобы он сам не помнил об этом.
— Можно дать ему Чашу Юпитера. Это такой огромный кубок с четырьмя рубиновыми стеклами.
— Так вот, представь себе, герцог Алонский пил из такого кубка.
— Не может быть!
— Может. Он жертва чужого коварства, Эрна. Он не похож на труса
Она как будто не замечала, что сидит у меня на коленях, и я беззастенчиво этим пользовался, гладя узкую спину и хрупкие плечи.
— Это он сам придумал? — хмурилась она.
— Он не придумал. Я знаю, что это правда.
— Бриан! Ну, откуда ты можешь это знать!
Рассказывать еще и свою историю мне совершенно не хотелось, тем более, сейчас.
— Бог с ним, с Алонским, — сказал я, — не будем перемывать ему кости, мы все-таки в его доме. Это что за комната?
— Это спальня Анриетты, — сказала Эрна.
— Прекрасно, — улыбнулся я, — а на чем тут спят?
И пока она что-то возражала, я отнес ее на кровать. Как-никак, я был пьяный победитель. Она закрыла глаза, обнимала крепко, целовала жадно, и тело ее выгибалось у меня в руках как лук, но как только я потянулся к шнурку на платье, мгновенно опомнилась и откатилась на другой край постели, увлекая за собой покрывало.
— Дикая кошка, — сказал я с досадой.
Она дышала часто.
— Я приду к тебе. Приду! Только не сегодня!
— А когда?
— Завтра.
— Обманешь.
— Разве я тебя когда-нибудь обманывала? Прошу тебя, дай мне время, Бриан!
Пьяный победитель отправился к себе и мертвецки проспал до утра.
Утром я оделся как горожанин, надвинул шапку на глаза и вышел на улицу с заднего крыльца. День был солнечный, морозный, люди спешили куда-то по делам, не обращая внимания ни на красоту и очарование стеклянных домиков, так не похожих друг на друга, ни на голубизну высокого неба, ни на одиноко бредущего зеваку. Я наконец дышал воздухом своего города, я брел по нему, я узнавал его!
В театре Луциуса шла репетиция. Креонта на сцене не было, я тихо прошел к нему в гримерную и закрыл за собой дверь.
Мой бывший друг облачал свою стройную фигуру в белоснежный хитон, на крепких ногах уже были сандалии. Он узнал меня, попятился, и с туалетного столика посыпались на пол банки и флаконы.
— Ты что, с того света?!
Не рад он мне был, совсем даже не рад. Я бросил на стул шапку и полушубок, отряхнул снег с сапог.
— Живой, как видишь.
— Зачем ты пришел? Думаешь, если власть поменялась, тебе уже нечего бояться? Лучше б тебя считали мертвым!
— Лучше б ты меня не предавал, — сказал я хмуро.
— Да?! А ты бывал хоть раз на дознании?! — вспыхнул он.
Никаких следов пыток на его теле я не заметил. Его белоснежный хитон затрещал у меня в руках.
— А я не об этом. Это ведь ты подсунул мне этот кубок? Что, разве не так?
— Отпусти! — дернулся он, — пусти же! Это была шутка!
— Хороши шуточки! Ты понял, что ты сделал со мной, или тебе объяснить?
— Я?! Нет! Это не я! Это ты сам!
— С твоей помощью! Зачем ты меня напоил?!