Стеклянный город
Шрифт:
Мы сидели за длинным столом и напряженно молчали. И уже давно пришел вечер, и чуда ждать было неоткуда, и все всё понимали, но кроме здравого смысла была еще Лесовия, наша многострадальная Лесовия, которую хотели разорвать на две части, была еще ненависть к нашему "щедрому" королю, и была гордость, задетая и неуемная, и когда гонец от Эриха вручил мне приказ о роспуске войска, я просто порвал его и бросил на стол. Руки мои тряслись от ярости.
— Для нас война еще не окончена! Так и передай своему королю!
Ночью ударил мороз. Дорога на Тифон была открыта.
******************************************
****************************
***************
*****12
После
Я сегодня испугался. Впервые так пронзительно остро испугался смерти! Раньше я дрался бездумно, я ненавидел себя и даже хотел умереть. Теперь у меня появилась цель — выжить в этой войне и отомстить: за Марту, за детей и за свою поломанную жизнь.
Я перестал себя смертельно ненавидеть, и мне впервые захотелось жить. Я вдруг как будто прозрел! Увидел утром могучие ели под охапками снега, чистый ручей, сухой желтый тростник, услышал вдруг великую тишину, вдохнул морозный воздух и понял, несчастный, что жизнь прекрасна, что есть в ней какой-то скрытый смысл, и что теперь я буду цепляться за нее, что бы ни случилось. И чуть не погиб! Я испугался внезапно, неосознанно, рука моя дрогнула, и если б не Клавдий, лежать бы мне сейчас в снегу окоченелой куклой.
Я никого не хотел видеть, ни с кем — говорить. Мне надо было разобраться в себе. Я пошел к тому ручью, что так потряс меня утром, перед сражением. Это случилось на рассвете, сейчас был закат, ручей всё так же убегал куда-то, но никак не мог убежать. Он был вечный. Вода была прозрачная, торопливая и без конца омывала и без того чистые камни. Я смотрел на воду долго, сидя на сучковатой коряге, а лагерь медленно погружался в сумерки.
"Уйти, убежать отсюда! Пусть воюют, как хотят! Разве мне больше всех надо?" — думал я отчаянно, — "что мне до Лесовии? Не сейчас, так через тысячу лет, ее всё равно кто-нибудь завоюет, ни одно государство не простояло вечно, так стоит ли… Все эти войны, мятежи, перевороты, — это же мышиная возня! А эти громадные ели смотрят на нас свысока и смеются, и ручей смеется!.. Зачем это всё? Зачем?.. Или я просто трус?.."
По мостику из двух досок ко мне шла женщина в черном. Она была как вороново крыло на белом снегу. И, как всегда при ее появлении, что-то екнуло в груди, хотя уже и привык, и верил ей, и не боялся. Она села прямо на снег.
— Что-нибудь случилось, Бриан? Ты не ранен?
Я покачал головой, она смотрела внимательно и хмурилась, скрывать от нее что-то было бесполезно, я и не пытался.
— Я не знаю, что со мной, Эрна. Просто плохо.
— Я вижу. Это пройдет.
Она хотела успокоить меня, но я только разозлился.
— Это не пройдет, — зло проговорил я, глядя ей в иконные глаза, — я не тот, кем ты так гордишься. Я не Бриан! Бриан
— Самый красивый, — докончила она спокойно.
— Он умер, — повторил я, — ты не за того меня принимаешь. Я другой.
— Я знаю. Ты Антоний Скерцци, но разве это что-нибудь меняет?
— Ты и это знаешь?! Нет, я тебя все-таки боюсь, Эрна!
Ветер переменился, потянуло костром: дымом и варевом. Захотелось наконец в тепло, надоел этот снег, и этот ручей, и эта сучковатая коряга. Надоела эта всезнающая ведьма со страшными глазами!
Я хотел встать, но вместо этого сполз к ней на снег, положил ей голову на колени.
— Что со мной, Эрна? Я потерял в себе всякую уверенность. Я слаб.
— Ты просто устал, — говорила она ласково, — это пройдет, я сделаю тебе отвар из трав, ты выпьешь — и всё пройдет. Ничего не бойся, если ты заболеешь, я тебя вылечу, если тебя ранят, я тебя выхожу, если тебя схватят, я тебя спасу…
— А если меня убьют?
— Я воскрешу тебя.
Она сказала это так просто и так уверенно, что я вскочил, чтоб только заглянуть ей в лицо. Нет, она не шутила, лицо ее было спокойным и светлым, и, окончательно потеряв рассудок от этой женщины, я спросил:
— А любить ты меня смогла бы?
Вопрос мой, наверное, был невозможен, потому что на этом светлом лице сначала появилось удивление, а потом смятение. Эрна долго не могла ничего сказать, но я уже понял, что бросил камень в какой-то жуткий застоявшийся омут. Я еще на что-то надеялся.
— Всё, что хочешь, Бриан, только не это.
Со своим смятением она справилась и сказала это твердо.
— Но почему?!
— Не заставляй меня что-то объяснять.
Ни на чем настаивать я не решился, я боялся потерять и то, что есть. Честно говоря, я и сам не представлял, что Эрну можно просто так обнять, взять на руки, пожелать, как земную смертную женщину, у нее и тела-то не было, одни одежды. Дух без плоти. Только почему-то при одной мысли, что эта женщина положит мне руки на плечи, у меня перехватывало дыхание.
Мы вернулись в лагерь. Она ушла готовить отвар, а я отправился взглянуть на пленных.
Пленные вели себя по-разному: кто хранил гордое молчание, кто понуро и отрешенно изображал полное смирение, кто-то задыхался от ненависти, кто-то бросался под ноги с оправданиями и мольбами.
Один молодой офицер в порванной кольчуге взглянул на меня с такой ненавистью, что я не смог пройти мимо. Я его узнал.
— Отведите его ко мне в шатер, — велел я охране, — я допрошу его лично.
Он не упирался, а пошел гордым шагом, высоко неся голову, как и положено сводному брату императора. Больше знакомых я среди пленных не встретил, но и этого было вполне достаточно.
Он грелся у походной печки и жадно пил горячее вино, у него была масса всяких титулов, которых я никогда не мог запомнить, он был слишком знатен, чтобы жениться на моей сестре, но и отказаться от нее он не мог. Так и жили. Он навещал ее два-три раза в году, дарил детям подарки и оставлял имперские деньги, но то было еще до войны.
— Далеко запрятался, — сказал он мне.
И это вместо приветствия.
— Да я не прячусь, — ответил я, — здравствуй, Герман.
Он отвернулся. Я разделся, чуя недоброе, он всё молчал. Я подошел, и он вскочил и вцепился в меня, как дикая кошка.