Стать себе Богом
Шрифт:
Откуда ты? Твоё лицо мне странно знакомо.
Старческий голос дрожал.
Мне жаль тебя, Ипатий, — приблизился он к креслу, — апостолы годились тебе в сыновья, Распятый мог быть тебе внуком. А ты привык жить и, как все старики, наложил мерку на неизмеримое. Ты думаешь, мир устоялся, но человек остался глиной с момента творения, из него можно лепить любую обезьяну.
Стало слышно, как за стенкой читают псалмы.
Моисей разбил золотого тельца, твой Бог выгнал торгующих из храма, а ты? «Нет власти не от Бога»? А власть князя мира сего? Веками
Настоятель замахал руками.
Я вспомнил, это ты говорил во сне: «Ипатий, зачем ты оставил меня?» Не делай из меня великого инквизитора!
Монастырь с нами покинули два монаха и трудник.
Говорит Иван Лукин, иеромонах:
Из монастыря, как из жизни, уйти можно всегда, вернуться — никогда. В тот день после службы мы с дьяконом Илларионом и трудником Михаилом направлялись в трапезную.
Он встретил нас притчей:
Один водонос в жаркой стране брал воду из колодца под смоковницей и разносил по деревне. И все радовались, ведь он избавлял от жажды. Но однажды он решил больше не приходить — сидя под смоковницей, ел плоды и пил из колодца. Как думаешь, Иван, полюбили его после этого селяне? А если люди не любят, как полюбить Отцу Небесному?
А надо сказать, что в миру я был школьным учителем и постригся всего год назад.
В монастырь тебя привёл страх смерти, — продолжал он. — Но ряса не спасает, там, — он задрал вверх палец, — все голые.
Я растерялся, но вступился Илларион:
Соблазняешь Христа предать, как Иуда?
Ошибаешься, Илларион, Христа предал не Иуда, а Павел, заключивший Его учение в клетку предписаний.
Так тебе церковь не по душе? Церковь — это тело Христово!
Тело не дух. Именем Христовым золотят купола, но причём здесь пришедший к блудницам и мытарям?
Его именем отпускают грехи, совершают таинства!
На свете одно таинство — любовь.
Следователь:
И эти сентенции заставили вас оставить монастырь?
Не знаю, но я вдруг понял, что вере учить нельзя.
А почему ушёл трудник Михаил?
Боюсь, выдам чужую тайну. Он сказал: «Миша, сними икону, раз так смущаешься.» «А зачем?» — покраснел молодой трудник. «Ты смиряешь плоть тяжёлой работой, постишься, а ночью занимаешься рукоблудием под святыми ликами». Трудник похолодел. «Ты страдаешь от того, что не можешь победить свою привычку, тебе стыдно перед Богом. Но скажи, какое дело Богу до твоего занятия? И что это за Бог, который запрещает то, через что прошли все?»
Семён Рыбаков, таксист:
Он ел с нами за одним столом и спал в одной комнате, мы видели в нём только человека, наделённого неординарными способностями. «В чём сущность единобожия? Любовь и есть Бог, — говорил он, — а другого Бога нет». Но Николай Пикуда, горбун из Кариот, видел в нём Бога. Заикаясь больше обычного, он утверждал, будто встретил его ночью бредущим по лесу, точно в пятне от прожектора, где пели птицы и
Но о чём я сам могу свидетельствовать — это о его чётках, в которых каждый, кто их брал, насчитывал своё число камней.
Иван Лукин, иеромонах:
Рядом с ним мы испытывали невероятный подъём, уверенные, что на мировой карте счастья Новоиерусалимск будет светиться жирной точкой. Однако мы считали его божьим человеком, провидцем, которого Книга Царств называет «роэ», но не пророком, которого евреи зовут «наби» — возвещающий, тот, кто призван Богом. Однажды ему на голову упала с полки склянка с елеем. Мы не придали этому значения, но для Николая Пикуды это было знаменье. С тех пор он считал его помазанником Божьим. Пикуде казалось, что он присутствует при Втором пришествии, и ради него он был готов на всё.
Следователь: «Разве апокалипсис уже наступил?»
Семён Рыбаков, таксист:
— Чтобы понять мир, не обязательно покидать дом, — говорил он, пока мы ехали по заспанным новоиерусалимским улицам. — Быть пассажиром первого класса — не значит понимать, почему летит самолёт. Наша цивилизация напоминает крысу, которой в голову вживили электрод, — в погоне за удовольствием она разъедает себе мозг. Сохраниться в этой гибнущей цивилизации и значит спастись.
Кто-то из монахов, как школьник, поднял руку.
А как жить в миру?
Людям отдай людское, себе оставь своё.
А Богу?
Что Богу? Каков ты — таков и Бог.
Мы подъезжали к банку..
Следователь: «С этого момента, пожалуйста, подробнее!»
Художник Фома Ребрянский:
Новоиерусалимский банк, стоящий на пригорке, — огромное, выкрашенное в канареечный цвет здание, облицованное тонированным стеклом.
Ждали одного, а пришёл другой, — вышел он из машины. — Вот его храм — отовсюду виден, чтобы понимали, кто истинный бог!
Мы миновали блестящий металлический турникет. Навстречу вышли банковские служащие: дюжина посетителей для столь раннего часа — это много.
А вот и его жрецы, — выставил он палец.
Клерки переглянулись.
Что вам угодно?
Вы нарушаете закон!
Это к нашему юристу.
Каждый будет себе юристом, когда спросят: «Разве ты не знал, что Бог запрещает давать в рост?» На работу вы, будто в церковь, надеваете чистую рубашку, но процент кормит тело, а душу убивает…
Клерк покрутил у виска.
Это ваш? Забирайте, пока не вызвали психушку.
И вы глубоко несчастны, озлобляя и себя, и других.
Клерки побелели.
Всё, мужик, достал! — тронул его за плечо один.
Второй достал мобильный, вызывая охрану. Но
связь оборвалась. Менеджеры беспомощно топтались вокруг него, когда перед ними вырос Николай Пикуда. Горбуны очень сильны — он легко отшвырнул их к кожаному дивану.
Следователь:
И после этого вы устроили погром?
Это неправда!
Показать заявление банкиров?