Стать себе Богом
Шрифт:
И тут просыпаюсь окончательно.
Незаметно пришла зима. Закружили метели, забили в решётчатые окна, покосив черневший забор. Ан- дрюша всё чаще кусал заусенцы, в его угрюмой сосредоточенности читался упрёк.
В то утро Лена умывала его у раковины, дёргала гребнем упрямые колтуны.
Не крутись, дай вычищу нос!
Я вспомнил, как мыло разъедает глаза, когда стоишь с напененной головой, а чужие пальцы бесцеремонно скребут макушку.
Я сам.
Андрюша попытался разорвать пуповину.
Её лицо исказилось, она по-мужски выругалась, пнув трущегося о
Ма-ма, не н-а-до!
Андрюша втянул шею.
Я стоял боком, ковыряя на стекле изморозь.
Это же твой сын.
Да, мой! — перекинулась она на меня. — А ты — постоялец!
Нервные, выпирающие скулы, голодные глаза. «Заведу себе ребёночка.» Я готов был её убить.
Под растрёпанными волосами у неё рдела шея. Она стала лупить по Андрюшиным испуганно вскинутым ладоням, и каждая пощёчина укрепляла её власть. Во рту у меня вырос кактус, в висках застучало. Я метнулся к раковине, точно крыльями, размахивая обшлагами рукавов.
И тут натолкнулся на стеклянный взгляд.
— П-у-сть убирается! — пронзительно закричал Андрюша. — Он, он один во вс-ё-м виноват! И это было высшей правдой. На другой день я съехал.
ДЕШЕВЛЕ СЛОВ
В самолёте Иона Кундуль увидел у соседа свою книгу.
Нравится?
Ничего особенного.
А многим нравится.
Ещё бы! Бестселлер.
За долгую писательскую карьеру Кундуль научился держать удар. К тому же спасал псевдоним. Он отвернулся к иллюминатору.
Но соседа было не остановить.
А вы её читали?
Пришлось.
Согласитесь, не шедевр. И зачем писал?
А вы зачем читаете?
Время скоротать.
Может, он тоже?
Едва пристегнули ремни, как внизу уже поплыли огни аэропорта, над облаками засеребрилась луна.
Интересно, он это всерьёз? Пожав плечами, Кундуль улыбнулся:
Со вкусами не спорят.
А я люблю поспорить, — вернули ему улыбку. — Со вкусом.
Кундуль вздрогнул. Когда-то он сам так каламбурил.
Положив книгу на колени, сосед оттянул за ворот цветастый свитер, обнажив загорелую грудь. Кундуль узнал свой жест.
А что, у вас тоже есть книги? — пробормотал он.
Есть. «Шесть миллиардов и один». Повесть о человеке и человечестве. Оригинально, правда?
У Кундуля заложило уши. «Шесть миллиардов и один» было его раннее произведение, которое он повсюду выкупал, чтобы уничтожить. Кундуль, не отрываясь, смотрел на соседа, и ему вдруг показалось, что всё это с ним уже происходило — и самолёт, и книга, и то, как он произносил слова — будто за суфлёром.
Оригинально не значит гениально. — буркнул он.
В проходе покатили столик. Взяв леденцов, Кундуль предложил соседу. Ему хотелось спросить его имя. Но тогда бы пришлось назвать своё.
А тот рубил воздух.
Гениев создают поколения, литературе, как и земле, безразлично, кого носить.
И Кундуль вспомнил, как призывал писать так, будто первым составил слова в предложения, вспомнил своё: «Отсутствие авторитетов — единственный авторитет!» и не мог понять,
Самолёт набрал высоту, и гул от моторов стих.
Интересно, он разбогател? — разглядывал сосед обложку.
Не думаю. Что может быть дешевле слов?
Это смотря как продавать!
«Да ты сам и купить не умеешь! — усмехнулся Кундуль, представляя, как, возвращаясь из магазина с пустым кошельком и набитой сумкой, он слушает вздохи матери: «Ах, непутёвый, вечно тебя обманут!» Он тщательно выбрит, значит, мать ещё жива. Но осенью после её смерти заболеет и впервые отпустит бороду. Кундуль почесал нос: грамматика не предусматривала такой встречи — он живёт четверть века назад, и зовут его Иннокентий Дулёв.
Эй! — пристально взглянул сосед. — А я вас где-то видел.
Наверно, во сне.
Я серьёзно.
Я тоже.
Самолёт лёг на крыло, проваливаясь в воздушную яму. Сосед побледнел.
Боитесь?
Он крепче вцепился в подлокотник. И Кундуль представил, как при мысли о смерти он вскрикивает по ночам, холодея от ужаса, хватает с этажерки журнал с единственной целью забыться, забыться. «Завтра пойду в церковь», — даёт он слово, будто Бог — старший брат, который заступится, стоит к нему обратиться. Но приходит день, страх отступает, и он отмахивается: «Не сегодня.» И так будет откладывать всю жизнь, защищаясь бесконечной отсрочкой.
Самолёт выровняло, и он повеселел.
Не за себя боюсь — жаль огорчать друга.
А есть друг?
К нему и лечу.
«А я — с его похорон!» — чуть не закричал Кундуль. Ему захотелось рассказать о грязной, пропахшей чужими пальто квартире, о заросшем бурьяном кладбище, на котором могилы, будто влюблённые, целуются крестами, о грубо выструганном гробе, намокшем под серым дождём, — сыра-земля всё примет, об убогих поминках, на которых вдова глухо рыдала: «Все бросили, вот и пил.», о том, как, не выдержав, выскочил на улицу и, закурив, подсчитывал, сколько лет не звонил покойному.
Хочу пригласить его на свадьбу, скоро женюсь.
«А разойдёшься ещё скорее», — скривился Кундуль, вспоминая истерики, изматывающий развод и унизительный делёж детей:
Жена, как застарелая язва, то открывается, то утихает, но ноет постоянно.
Пришёл его черёд вздрогнуть: это была фраза из «Шести миллиардов и одного».
Так вы читали?
Доводилось.
И как?
Не шедевр.
И Кундулю сделалось стыдно. Точно опять дразнил сестёр-близняшек, деревенских дурочек, носивших имена с таким же равнодушием, как простенькие ситцевые платья и стоптанные босоножки. Сквозь дырку в заборе он крутил им у виска, а они смеялись над собой вместе с ним.