Стать человеком

Беркеши Андраш

— Доченька, не спорь с отцом, не зли его. Ты же знаешь, как расшатаны у него нервы.

— У меня тоже нервы, и раз от разу они все больше расшатываются, — ответила Жока. — Он говорит со мной, как с каким-нибудь извозчиком. Разве я его трогала?

— Хорошо, хорошо... Отец ведь любит тебя.

— Нужна мне его любовь! Пусть лучше не любит. Меня это совершенно не волнует. Ты знаешь, мамочка, если бы я тебя так не любила, давно бы ушла из дома...

— Не говори глупостей,

Жока. Отец не всегда был таким...

Жока села на низкую кровать, сложив руки на коленях.

— Не всегда... — Она задумчиво посмотрела в окно: — Зачем ты его защищаешь? А кто истрепал тебе нервы? Может быть, мы с Эндре? Ты думаешь, я не знаю, отчего ты так часто болеешь? Весь город говорит об этом. Ты напрасно считаешь меня ребенком, напрасно таишься, я-то хорошо знаю, что он изменяет тебе с этой бездарной потаскухой.

— Жока!

— Разве я не права? Ты можешь прощать ему, я же никогда не прощу.

Варьяшне закусила губу. Силы внезапно оставили ее. Она еле сдержалась, чтобы не расплакаться. Она догадывалась, что детям известно о любовных похождениях отца, но надеялась, что это никогда не станет темой их разговоров, тем более что она не собиралась отвращать их от родного отца. К тому же Жока еще очень молода, неделю назад ей исполнилось шестнадцать. Конечно, она уже многое знает об отношениях между мужчиной и женщиной, но не настолько, чтобы, не имея жизненного опыта, осуждать родного отца. И хотя Варьяшне чувствовала, что приближается день, когда они с дочерью вынуждены будут откровенно обо всем поговорить, ей хотелось, чтобы ее собственная горькая судьба не повлияла бы на взгляды детей.

— А сейчас почему ты молчишь? — спросила Жока, дотронувшись до руки матери. — Или думаешь, я до сих пор верю, что меня принес аист? Об отце я, к сожалению, знаю больше, чем ты предполагаешь.

— Это не имеет значения, — голос Варьяшне звучал как-то приглушенно, — главное, никогда не забывай, что речь идет о твоем отце.

— К сожалению, не забываю.

Мать вздрогнула:

— Жока, мне не нравится, каким тоном ты говоришь об отце. Я не потерплю этого. Вероятно, у него накопилось много злости и горечи и потому он иногда груб с вами...

Жока вскинула голову и спросила:

— А разве с тобой нет?

Мать поправила ее:

— С нами. Может быть, у него была или есть любовница, но и в этом случае не забывай: к нему нельзя подходить с теми же мерками, что к обыкновенным людям.

Жока от удивления широко раскрыла чуть раскосые глаза, скорчила гримасу и тихо рассмеялась:

— Не сердись, мама, но ты говоришь глупости. Существуют единые для всех людей мерки. Где это сказано, чтобы писателю все дозволялось? Он что, божество?

—

Он необыкновенный человек.

— То-то и оно, что необыкновенный, — кивнула Жока, и в голосе ее прозвучала насмешка. — Он настолько необыкновенен, что за глаза обзывает Демеши дураком, а когда говорит с ним по телефону, надевает на лицо елейную улыбку и лебезит...

— Ну довольно! — дорвалась на крик мать.

Она чувствовала себя измученной, усталой, а сознание ее сверлила мысль: «Что же будет, если дети отдалятся от отца? Семья окончательно развалится. А у меня уже нет сил мирить и соединять всех, у меня даже нет сил, чтобы жить...»

У садовой калитки позвонили, Жока встала.

— Не сердись, я люблю тебя, — сказала она матери и выбежала в сад.

Варьяш принял Демеши с таким радушием, будто тот был по меньшей мере членом правительства.

— Заходи, дорогой Яношка, заходи, — говорил он, идя навстречу гостю. Он с чувством пожал Демеши руку и обнял его: — Ну, что скажешь о моей дочери? Правда, выросла? Не узнаешь ее? Прямо взрослая дама. Ну, пойдемте в дом... Когда ты ее видел в последний раз?

— Кажется, когда она была еще в пеленках, — ответил Демеши, и взгляд его потеплел. Потом он шутливо добавил: — Жаль, что я немолод.

Они вошли в кабинет Варьяша. Но что произошло там — об этом Жока не знает и по сей день.

Обо всем этом она и рассказала Эндре,

— Когда мы ехали домой, я пыталась дознаться, что же произошло в то пасхальное воскресенье, однако Демеши на все мои вопросы отвечал уклончиво.

— А мама ничего не говорила?

— Только то, что Демеши — ее лучший друг и что когда-то они были в очень хороших отношениях. Спрашивала я и у отца, но он отмалчивается. Ты сильно ударил Демеши?

— Сильно.

Они помолчали. По улице промчался мотоцикл и наделал столько шума, что стекла задрожали в окнах.

— Завтра же извинюсь перед ним.

Жока продолжала гладить плюшевого медвежонка.

— Ты знаешь, что Демеши осудили вместе с дядей Кальманом?

Эндре встал, устало потянулся:

— Я знаю только то, что появилось несколько его книг, но, к сожалению, ни одну из них не читал. Ну ладно, спи... — Он поцеловал сестру и вышел из комнаты.

Ковач сидел у радиоприемника, прислонившись спиной к кафельной печи. Забыв обо всем на свете, он слушал концерт для фортепьяно Моцарта, Он чувствовал, как приятная истома охватывает все тело, как волшебная музыка поднимает его и несет на своих легких крыльях куда-то вдаль. Вдруг в мелодию рояля вплелись какие-то посторонние звуки, они стремительно нарастали, заглушая музыку.