Стать ближе
Шрифт:
Хитон сидит в кресле со скрещенными ногами. Тиллман сидит на полу рядом с Билли, разговаривая с ним. Он использует успокаивающий тон и язык, которого я не понимаю. Затем он переходит на английский.
— Мы в «Хоторн-Хилл», Билли. Я — доктор Тиллман. Я дам тебе лекарства, чтобы расслабить твое тело. Ты в безопасности. Сделай глубокий вдох и позволь себе поспать.
Я на мгновение потрясен. Глаза Билли сосредоточены на Тиллмане, но они начинают закрываться, когда он утихает. Тиллман делает именно то, что делаю я, —
Тиллман снова начинает говорить на другом языке, и в этот раз я узнаю, это немецкий. Билли протягивает руку и обхватывает ею Тиллмана, и Тиллман держит его за руку, пока Билли не погружается в сон.
— Поможешь мне перенести его в кровать? — говорит Тиллман, поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня.
— Конечно.
Вместе мы переносим вялое тело Билли на кровать и накрываем его одеялом. Когда я смотрю на темные круги под его глазами, мне становится жаль, что мне не позвонили сразу же, чтобы утвердить медикаментозное назначение.
— Он будет в отключке некоторое время, — говорит Тиллман тихим голосом.
— Встретимся в коридоре, — говорю я, направляясь к двери.
— Мне нужно внести данные в его карту, а потом я выйду.
Хитон выходит из палаты первая, бросая на меня мрачный взгляд. Она до сих пор злится, что я отменил ее занятия с Элисон. Почему, я понятия не имею. Вероятнее потому, что она не любит, когда что-то идет не по ее плану. Но я не соглашусь на три часа в неделю непродуктивных занятий, которые заставляют пациента нервничать.
Когда Тиллман выходит из палаты, я киваю, выражая признательность.
— Отлично справился, — говорю я.
Он не кажется польщенным похвалой.
— Мне тридцать девять лет. Я занимаюсь медициной дольше тебя. И я бы оценил, если бы ты не был так удивлен тем, что я хорошо справляюсь с пациентами.
Я сдерживаю желание съязвить в ответ.
— Ты прав. Но мне тридцать пять, я не только что вышедший выпускник медицинского. Хотя, готов признать, мне не нужно было подниматься сюда.
Горькое выражение исчезает с его лица.
— Я понимаю, что ты тут за главного, но я квалифицирован. Меня учили, что седативные препараты могут защитить пациентов от них самих, и я работаю над тем, чтобы быть более прогрессивным в этом плане.
— Значит, тебе нужно, чтобы я не вмешивался.
— Я ждал этого с того момента, как пришел сюда, — кивает он. — Но этого так и не происходило. Ты здесь семь дней в неделю. Когда ты отправляешься в эти походы с пациентами на выходные, ты все еще находишься поблизости в субботу утром и проверяешь меня в воскресенье вечером. Выходные, предположительно, должны быть тут моими.
Должен признаться себе, что он прав. Я, как правило, хочу знать, что происходит с пациентами каждый день. И у меня так же есть склонность верить, что
— Ладно, — говорю я, стараясь не выдать своего нежелания. — Я понял. Я начну полностью уходить на выходные, если только не понадоблюсь тебе.
— Спасибо.
— И просто, чтоб ты знал, — я тяжело вздыхаю. — Дело не в тебе. Иногда это место — мой способ удержать свои мысли от некоторых вещей, но теперь я вижу, что перегибаю палку.
— Ты также проверял меня.
Его проницательное замечание заставляет меня улыбнуться.
— Да, и это тоже. Но я могу признать, когда не прав.
— Думаю, тебе следует поговорить с медсестрами третьего уровня, — говорит он. — Билли не должен был страдать от этого маниакального приступа так долго, без лекарств. Они должны были сразу же вызвать одного из нас.
— Согласен. Но почему бы тебе не заняться этим?
— Хорошо.
— Я понятия не имел, что ты говоришь по-немецки.
— Научился в колледже, — он пожимает плечами. — Я сносно говорю.
— Я также не знал, что Билли говорит по-немецки.
Глаза Тиллмана расширяются.
— А он и не говорит. Билли, в смысле. Но какая-то одна из его личностей определенно делает это. Человеческий мозг удивительный.
— Что он говорил?
— Сейчас? Он просил меня не убивать его, когда я впервые ввел ему седативные, но когда лекарство начало действовать, он попросил меня не уходить.
— Я получил еще один е-мейл от доктора из университета в Калифорнии, он спрашивает, могут ли они приехать провести обследование Билли. Думаешь, это хорошая идея?
Тиллман пожимает плечами.
— Я могу понять, почему они хотят изучить его. Мы выявили восемнадцать самостоятельных личностей. Это будет зависеть от их методов и его терпимости к ним.
— Есть над чем подумать. Нам также нужно обсудить это с его родителями, — я поворачиваюсь к лифту. — Увидимся.
Когда я возвращаюсь на первый этаж, то выхожу через заднюю дверь посмотреть, занимается ли Леонард своим огородом. Он выращивает помидоры, потому что думает, что правительство собирает информацию о человеческих ДНК, через те, что мы подаем на стол здесь.
Нет причин лгать себе. Я поговорю с Леонардом пару минут, если увижу его, но, на самом деле, я иду длинным путем в офис, чтобы избежать Элисон. Каждый раз, когда мои глаза встречают ее, у меня появляются мысли, за которые я вскоре начинаю чувствовать себя виноватым.
Я никогда не сталкивался с подобными чувствами к пациенту. Когда я работал в Лос-Анджелесе, я периодически замечал, если пациентка была привлекательна, но это никогда не было поводом к действию, даже когда я был холостяком. С Элисон все по-другому. Меня физически влечет к ней, но в этом также есть что-то большее.