Старый дом
Шрифт:
Ошейник доктор схоронил, больно чудным показался: снаружи чисто кожаный, а изнутри пупырчатый бархат. Так-то не видать, а как пальцем проведешь, так бугорки чувствуешь. Не выдержал раз, ковырнул бугорок, так чуть не ослеп от дива дивного! Зашил кое-как трясущимися пальцами, да стал ошейник для сохранности при себе носить.
– Дядя Карл, дядя Карл! – вдруг послышался с улицы запыхавшийся девичий голосок.
В предбанник влетела Алимпия в распахнутом полушубке с раскрасневшимися щеками:
– Федор
– Кто ж именуется Федором? – подслеповато глянул поверх пенсне доктор.
– Борода в ливрее.
– Уразумел. А фонарь где? – огляделся по сторонам. – Ты, часом, не брала? Здесь в углу должен быть…
– Да нет же! Пойдемте скорей в готовальню, мне надо вам кое-что рассказать, – торопливо подгоняла его Липа, хватая за рукав пальто.
– Да-да, идем… – растерянно топтался у дверей доктор, – …чего-то еще не хватает…
– Дверного колокольчика! – ей наконец-то удалось втащить доктора в лабораторию. – Наверно, отвалился!
Глава 11. Готовальня
Готовальня, как смешно называла Алимпия лабораторную комнату, разместилась в цокольном этаже, бывшей дворницкой. Забранные решетками узкие оконца едва пропускали дневной свет. Пришлось выпросить у богатой вдовушки новомодные лампочки накаливания, но из-за высокой стоимости проводки пришлось довольствоваться единственным экземпляром, зато большой мощности.
Вдоль стен – самодельные полки, заставленные стеклянными баночками с измельченными в порошок кореньями чемерицы, высушенными луковичками ландыша, толчеными ягодами дурмана да нежными цветками барвинка, скрученные в трубочки листочки наперстянки, семена подорожника и клещевины. На каждой банке – бирка с народным и научным названием растения, с датой заготовки. Быстро пробегая глазами по склянкам, доктор внимательно подмечал, какие запасы стоит пополнить, какие пустить в рецептуру, а какие и выбросить за ненадобностью.
Вот и сейчас, сложив руки на животе, Карл Натанович разглядывал стеллажи, изредка почесывая карандашом кончик носа-картошки. Позади него, на шатком табурете примостилась Алимпия, заканчивая свой монолог. Сдвинула в сторону рогатый штатив, облокотилась на холодную столешницу, подперла кулачком щеку, терпеливо дожидалась дядиного ответа.
– Ну, что ты, красота моя, так переполошилась? – наконец-то обернулся к ней Карл Натанович, проинвентаризировав запасы. – Померещилось тебе и всего-то.
– Как померещилось, ежели он в упор на меня глядел! – опешила Липа.
– Так уж и на тебя, душа моя, – усмехнулся дядя, чиркая остро заточенным карандашом в тонком блокноте.
– Ну, пусть не на меня, а на мой глаз в двери, – согласилась Липа,
– То-то! А как глянул, так ты и сбежала! – продолжал чиркать карандашом
– Но я успела его разглядеть! Те же светлые волосы и эти удивительные глаза. Я его хорошо помню, хоть мне четыре года всего было. Он зайца мне принес, в глаза не глядел, по голове погладить устыдился. Не мог он убить, никак не мог!
– Сынишку его помнишь? Сопливый такой, малец… еще расхныкался, когда отца увидал…. в той конторе.
– Да, вроде припоминаю хлопчика! – встрепенулась Липа. – Ты думаешь…?!
Тихий непонятный звук донесся от двери, заставив и Карла Натановича и Липу разом повернуть головы. Точно так же, как когда-то его отец, привалившись к косяку, стоял Егор Кравцов.
– Да что там думать! Сын я… Игнатов, – глухо пробасил, заливаясь неожиданным румянцем. – Вот колоколец ваш оборвал, больно звучный… починю опосля разговора, да и фонарь на место снесу. Только вот еще что… – нахмурил кудлатые брови, – не Егором меня нынче кличут, а Куртом… сбёг я с поселенья… и того… комендатуру обчистил.
***
Тесно ему было в этой кладовке – как есть мышиная нора, припасами заставленная. Топтался на пороге, покуда молодуха стул не принесла.
– Егор, как же так … – хлопала она огромными глазищами, разглядывая его как диковину на рынке, – …ваш папа, ваша мама…
– Да чего уж говорить – померли они. Отец с чахотки, мать с тоски.
– Что же ты вернулся? Насовсем или как?
– Вернулся… – он неуклюже поднялся со скрипучего стула, – я сейчас… – грузно ступая, вышел за дверь.
Карл Натанович только успел переглянуться с Алимпией, как Егор уже втащил в готовальню грязный мешок, бросил на пол. Путаясь в узлах, крепкими зубами разорвал веревку. Вытряхнул на стол толстенную папку: "Личное дело № 3554 каторжанина И.М.Кравцова, осужденного за смертоубийство гражданина частного поверенного М.Э.Кноппа, душеприказчика ювелира А.М. Бруковича, 1905 год".
– Вот почему я вернулся, – глянул исподлобья сначала на Алимпию, потом на доктора. – Подмога ваша нужна, найти эту гниду, что батьку засадила заместа себя, и мужика важного порешила! – шумно выдохнул, вытер рукавом ватника взмокший лоб.
Не выдержала Липа, подбежала к нему. Поднявшись на мыски, обняла за бычью шею, поцеловала колючую обветренную щеку. И, словно стыдясь, своего порыва, быстро затараторила:
– Конечно! Конечно, мы поможем! Правда, дядя? – умоляюще обернулась к толстяку.
– Сядь, Алимпия, не стрекочи, как сорока! Тут дело серьезное, надо подумать, – доктор подошел к столу, раскрыл папку, с величайшим интересом углубился в чтение.
– Егор, – тихо спросила Липа, заглядывая в фиалковые глаза Егора. – Это правда, что дядя Игнат был не простым кузнецом?