Старый дом

Якунина Елена

– Потерпи немного, дядечка уже заканчивает, да и Катерину звать не хочу – путь лучше за Андрюшей приглядывает.

Уже добрых полчаса они сидели на упругом диване в ожидании дядюшкиного озарения. Липа примостилась на краешек, а Егор, откинувшись на широкую спинку, лениво разглядывал причудливую лепнину на высоком потолке кабинета. Не заботясь о приличиях, протяжно зевнул, заглушая утробное бурчание. Передернув широкими плечами, тихо спросил:

– А где же твой муженек? Они что ж… на пару приглядывают?

– Ерунду

не мели! – сердито повернулась к Егору. От резкого движения кольнуло под лопаткой. – На работу он давно ушел.

– А чего попрощаться не заглянул?

– Чтоб разговору не мешать.

– А-а-а! И когда ж вернется?

– А тебе зачем?

– Да и не зачем вовсе… так, для поддержания разговору спросил… вроде, молчать неловко… – пожал плечами Егор.

– Ну, ежели "неловко", так может, поведаешь, куда вещицу чужую дел?

– Какую вещицу? – он непонимающе вытаращил глаза.

– Такую вещицу! – передразнила Липа. – С желтым камушком!

– А-а-а… тут вот какое дело… – озадаченно почесал затылок Кравцов, – …не взял я ее с собой … схоронил по-быстрому… мало ли что… шмон начнется…или еще чего…

– Где схоронил?

– В доме, – отлепившись от диванной спинки, выдохнул ей в самое ухо, – на дверном косяке…

От жаркого мужского дыхания вмиг вспотела спина, тонкая сорочка под шерстяным платьем неприятно прилипла к телу. Тугой корсаж, еще плотнее стиснул ребра, затрудняя дыхание. Вцепившись в глухой ворот платья заледенелыми пальцами, Алимпия в отчаянии рванула ткань. А не заболела ли она взаправду?! Как ее отец…

– Надо будет воротиться, забрать яйцо, как стемнеет. Пойдешь со мной? – не отпускал хриплый голос, словно не замечая охватившей ее паники.

Не выдержав натиска девичьих пальчиков, верхняя пуговица отлетела от платья, ударив по носу белобрысого недотёпу. За ней посыпались и другие, освобождая дорогу глубокому вдоху, потом выдох, опять вдох – и так три раза: глубокий вдох, глубокий выдох… на счет "четыре".

– М-м-м, – промычал рядом Кравцов, беспардонно уставившись в порванный ворот на ритмично вздымающуюся женскую грудь под влажной сорочкой.

Не желая замечать мужской интерес, Липа прикрыла глаза: "маленькая кучерявая кроха на руках отца… желтая бусина на длинной спице зажата в кулачке, как петушок на палочке … тянет ее в рот… легкий шлепок по попке… горькие слезы обиды… бусина возвращается на папин пиджак… "Глупыш, это не конфета! Это твой золотой ключик в светлое будущее…" – дыхание понемногу восстановилось, сердце успокоилось.

Исподтишка глянула на Егора. Сидит, сопит, в пол уставился, руки меж коленей свесил, как есть – мишка косолапый! Улыбнулась, тихонько провела рукой по светлым вихрам. От неожиданной ласки Кравцов дернулся, вскочил с дивана. Смущенно потоптался на месте, не решаясь поднять взгляд. Присесть обратно тоже не решился.

Подошел к доктору. Нахмурив брови, ткнул корявым пальцем в сложенный надвое листок. лежащий на самом краешке стола:

– Может, вот?

Отведя в сторону "указующий перст" Егора, Карл Натанович быстро схватил бумагу.

– Точно! Оно! – радостно воскликнул, брызгая слюной на Егора. – Я нашел, нашел это место!

– Ну, нашел и молодец, пошли харчеваться, желудок уже к спине прилип!

– Липушка, иди, взгляни! – суетился доктор, не обращая внимания на недовольного парня.

Вырванная тетрадная страница. Скачущие по листу чернильные буквы с трудом складывались в слова, слова – в предложения, предложения – в стихотворение.

– Прочитай, дядя, никак не разберу.

Поправив пенсне, Марк Натанович начал читать. Сначала громко, затем все тише и тише, а потом и вовсе перешел на шепот:

– Что ты хочешь мне сказать, протянув печально руку?

Черным мраком наказать? Сколько мне терпеть ту муку?!

Сердце разорвала в клочья, истерзала душу в прах…

Вот и гроб уже заколочен. Боль утраты…ярость… страх…

Горький рок… В часовне белой, под придавленной плитой,

Ты лежишь в одежде прелой на перине земляной.

Два монаха преклоненных камнем замерли в стене,

В разумах их помутненных стон доносится извне.

Дрожь бежит под грузной рясой, прах летит с могучих плеч,

Будто ждали сего часа – тело нежное извлечь!

Разом зажигают свечи, освещают Ведьмин трон.

Предвкушаешь нашу встречу, жаждешь показать мне схрон!

Знаю, где сусаль ты прячешь, сам ковал я тот ларец…

На картине обозначишь… ключ – хрустальный леденец.

Мрамор черного надгробья разверзается в ночи.

Взгляд коварный исподлобья страсть мою не облегчит.

Вслед тебе иду в могилу, погружаясь в смрадный тлен,

По костлявому настилу. Пред очами – гобелен:

Тень неверная за дверью, враг хорониться иль друг?

Опасаться надо зверю, коль сразил его недуг.

Кровяные мысли прячет в свете дня алчный глупец,

Дикой злобою охвачен в полнолуние… подлец.

Страшным ядом мозг пропитан, нет лекарства от него,

Век короткий нам отсчитан – злата хочет одного.

Уберечь себя от зверя не смогли мы – смерть взяла.

За великую потерю черным словом прокляла

Ненавистного злодея, неопознанную тварь,

Разумом кто не владея, с головой полезет в ларь.

Волдыри покроют тело, жаром выгорит нутро.

Вот душа уж отлетела – ты придумала хитро.

Зачем тогда мне руку тянешь, уводя в кромешный ад?

Мне сердце больше не изранишь, я не вернусь уже назад…

Служить тебе я стану вечно, надену призрачный венец.

В сундук полез я так беспечно, теперь и я уже мертвец…