Старый дом
Шрифт:
"Вы присаживайте, госпожа Маккиш. Еще пару минут, если позволите… – доктор примиряюще похлопал рукой по кушетке, но сам подниматься не стал. – Значит, после смерти матери Альберта магический алмаз перешел к вам?"
В ответ лишь красноречивое молчание и поджатые губы.
"Что ж, будем считать данный вопрос риторическим. А что с видениями Альберта?"
Вот тут она оживилась. Присела на краешек кушетки, сумочка на коленях. Спина ровная, грудь высокая. Обняла себя за плечи, словно пытаясь согреться.
"Я не могу назвать видением, как таковым то, что случилось, – ее гнев испарился, как не бывало. – Накануне
"Он еще и курил?!"
"Прошу не перебивать меня, доктор, – мягкая укоризна в голосе. – В тот вечер Альберт чувствовал себя превосходно, особенно после… ну, не важно…"
"Секса?" – проигнорировал просьбу Гордон.
"Я же сказала – не важно!" – милая улыбка сквозь сжатые зубы.
"Простите! Молчу и внемлю!"
"Так вот, в нашем саду очень много рябины. Гроздья ярких оранжевых ягод, подсвеченные ночными фонарями, издалека кажутся воспаленными глазами огромного зверя, а листва вокруг – будто черная грива…"
"Богатое воображение…"
"Так, во всяком случае, считал мой муж: "Зверь вернулся. Попробую его приручить", и не надо улыбаться, доктор! Альберт обронил эту фразу уже на крыльце, но я услышала".
"И что было дальше?"
"Я поднялась в спальню и уснула, – пожала плечами Роберта, – а когда проснулась, Альберт сидел в кресле возле нашей кровати и пил кипяченое молоко".
"Он всегда пил его на ночь?"
"Да, всегда. Агриппина приучила. В семейке Маккишей было принято перед сном пить горячее молоко для приятных сновидений".
"Так что же вас обеспокоило: выдуманный зверь или привычное следование традиции?"
Ее идеальный пальчик потер тонкую венку на виске:
"Видите ли, несмотря на мужественную внешность, мой муж Альберт был довольно слабохарактерным человеком, легко попадающим под чужое влияния. В большей степени здесь сыграло роль чисто женское воспитание. Аполлон, его отец, большой ходок на сторону, сыном мало интересовался – пара подзатыльников дрожащей с похмелья рукой он считал верхом проявления отцовской любви. Мальчик все больше жался к мамкиной юбке, а Грета, в свою очередь, закрывая глаза на похождения мужа, отыгрывалась на сыне: не так сел, не так встал, кровать плохо заправил, на ночь не поцеловал, требовала во всём послушания и все в таком роде. И как итог, Альберт вырос абсолютным педантом и страшным аккуратистом. Позабытая в раковине чашка приводила его в панику, брошенный на диван журнал, вылезшая из пледа нитка заставляли его хвататься за сигарету и убегать в сад, кстати, курил он всегда на улице – не терпел, когда в доме плохо пахло, а дымить начал еще в университете, чему поспособствовал его лучший друг, да и белой вороной не хотел казаться. Так и не смог бросить, а вот тот самый друг, которого он потом притащил за собой из Бигровена, резко завязал, стоило лишь влюбиться…"
"А кто его друг?"
"Гм, один адвокатишка… я привела его лишь в качестве примера, не стоит обращать внимание… – отмахнулась вдова, поморщив носик. – Так вот, теперь представьте себе картину: абсолютно голый мужчина сидит нога на ногу в кресле "барокко", обитом роскошным лиловым атласом. Под худосочным задом мужчины расплывается вонючее пятно. Глаза мужчины прикрыты, ладонями он обхватил белую фаянсовую чашку, да так неловко, что она накренилась. На его острые волосатые колени начинает капать белая субстанция.
Затуманенный взор карих глаз обратился на Кронбика:
"Больше всего на свете мне было жаль лиловое кресло – пришлось его сжечь! Доктор, вы все еще считаете, что вина в его смерти лежит на мне?"
"Госпожа Маккиш! – не поддался на провокацию Гордон. – Отсутствие симптоматики у вашего мужа еще не признак здоровья, а, узнав, что у него есть наследственная предрасположенность к онкологии, следовало незамедлительно отправить его на обследование. Выводы делайте сами".
"Что ж, мне нечего вам на это сказать, – она плавно поднялась с кушетки, провела руками по бедрам, одергивая узкую юбку, – я, пожалуй, пойду".
Вслед за ней поднялся и Кронбик. Вяло пожал протянутую руку, целовать не стал, но заметил, что она этого ждала.
"А когда будет вскрытие?" – спросила невзначай.
"Завтра, в одиннадцать".
"Я могу прийти?"
Он отрицательно покачал головой:
"Нет, это исключено. Посторонним лицам категорически запрещено находится в морге".
"Вы не так поняли, доктор. Я не собиралась подавать вам скальпели и зажимы, или чем вы там орудуете. Прости тихо посижу в коридоре. Хочу быть рядом с ним, пусть это и выглядит довольно странно. Мне это очень важно, поверьте!" – она приблизилась к Гордону, осторожно дотронулась до его плеча, в больших печальных глазах заблестели слезы.
В воздухе витал аромат лаванды. Гордону никогда не нравилось это растение, оно пахло старостью – горькой и немощной.
"Сожалею, госпожа Маккиш, это невозможно, – Кронбик бережно освободился от нежных пальцев. – Выписку из протокола вскрытия вы сможете запросить позже, в Муниципалитете".
Он развернулся и быстро зашагал по коридору в свой кабинет.
Страшная догадка запульсировала в висках. Гордон вдруг отчетливо понял, что с телом несчастного Маккиша он должен работать в одиночку, не привлекая ассистентов.
***
Кронбик кисло поморщился, вспоминая, на что ему пришлось пойти, чтобы достичь своего сегодняшнего положения и достатка Он выдоил из Берты Маккиш свою свободу, свой успех, свое величие. Связанные одной цепью беззакония они уже никогда не могли разойтись в разные стороны, а потом он к ней просто привык…
– Да уж, – пробормотал Гордон, возвращаясь в реальность. Налил виски, выпил. Катера на озере не было. Значит, пришвартовался, и Бортесы уже в доме.
На журнальном столе "проснулся" серебристый ноутбук. Взглянув на монитор, Кронбик невольно поморщился. Загорелый длинноволосый парень сладко улыбался, призывно развалившись на бамбуковом ложе прибрежного бунгало.
– Хай, Горди! – парень жеманно махнул рукой, посылая доктору игривые "чмоки".
– Не сейчас! Извини, дорогой! – он сбросил вызов, захлопнув крышку лэптопа.
Красавца звали Бенедиктом. Их связь продолжалась целых полтора года. Для Гордона – слишком долго. Его чувства почти остыли, и в следующий раз он даст понять Бенику, что больше не нуждается в его любви.
Сейчас же все его мысли занимала исключительно Хельга Маккиш и ее ребенок. Без сомнения, стоило все рассказать ей, пока она сама не докопалась до истины и не сожгла его инквизиторским пламенем своих прекрасных глаз. И чем быстрее он это сделает, тем лучше для них обоих.